В эфире радиостанция «Маяк»

 

Государственная радиокомпания Маяк

Позывные тревог и надежд. К 40-летию радиостанции Маяк.

Воспоминания, фотографии, документы, практический опыт.

Под редакцией к.и.и. Г.Л. Шевелева

Редактор-составитель Б.А. Брацыло

В течение последних 40 лет одна из самых популярных в стране информационно-музыкальных радиостанций Маяк скрупулезно отражала большие и малые события, происходившие в стране и мире, активно влияла на формирование общественного мнения, менялась сама в результате исторических перемен. История и причины долголетия Маяка, взаимозависимость и взаимосвязь жизни радиостанции и государства, рассказанная журналистами радиостанции и дополненная архивными документами, фотографиями из личных архивов корреспондентов Маяка, составляют содержание книги. Издание носит не только юбилейный характер, но и, в значительной мере, представляет интерес для исследователей, изучающих новейшую историю России, теоретиков СМИ, специалистов в области радиовещания, преподавателей и студентов факультетов и отделений журналистики, отечественной истории и политологии, других гуманитарных специальностей вузов страны и ближнего зарубежья. Книга ориентирована также на широкой круг читателей, которые и являются собственно аудиторией радиостанции Маяк.

Редакторы: П.А. Игнатьев, О.В. Русанова, В.Ф. Чуриков

Фотографии предоставлены: О. П. Дербиковым, В.З. Чумаченко и сотрудниками радиостанции Маяк из личных архивов

Административная группа: Т.А. Детская, И.М. Дубровина, Е.Б. Зиновьева, В.И. Пучиньян

Юридическая поддержка: И. В. Хохлова

Продюсеры проекта: Л. В. Веретенникова, И.А. Герасимова, Г.А. Шевелев

Благодарим за содействие в подготовке издания: отдел комплектования и научной обработки фонда радиоматериалов Гостелерадиофонда, информационно-справочный отдел Дирекции информации ГРК Голос России, заведующего кафедрой телевидения и радио факультета журналистики МГУ имени М.В Ломоносова Г. В. Кузнецова.Особую благодарность выражаем В. В. Григорьеву.

I8ВN 5-475-00022-0

ФГУП Государственная радиовещательная компания Маяк

К. Гуреев, оформление, 2004

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Сорок лет назад мы были молоды, талантливы, амбициозны, счастливы от возможности видеть свою страну, рассказывать о ней и её удивительных людях, слышать свой голос, как тогда говорили, во Всесоюзном эфире. Никогда не забуду того ощущения счастья, когда впервые услышал себя по радио. Преподаватель русского языка на факультете журналистики МГУ, замечательная Наталья Ивановна Формановская, после очередного диктанта как-то сказала: Я поставила бы вам незачет в семестре, если бы не слышала ваших репортажей на Маяке. Пожалуй, это была самая высокая похвала в моей жизни.

Большая часть авторов этой книги была тогда на сорок лет моложе. Они или только осваивали журналистскую профессию, или только вступили в пору творческой зрелости. Вот почему их рассказы о первом десятилетии окрашены чувством ностальгии, иногда - чувством утраты, но всегда — чувством благодарности за ту школу, которую дала им работа в информационной редакции радио. Те, кто создавал эту школу информации на радио, к сожалению, уже не могут сами рассказать о том времени. Эта книга — дань глубокого уважения и благодарности тем людям. К сожалению, слишком запоздавшая.

А еще нам хотелось выразить признательность всем тем, кто учился в этой школе, развивал ее традиции. Их было очень и очень много, маяковцев, преданно и верно служивших своей радиостанции. Однако пусть не огорчаются те, кто не нашел в книге знакомых имен. Тысячи людей прошли за сорок лет отдел кадров редакции. У нас не было физической возможности даже просто перечислить их фамилии. Мы надеемся на понимание читателя, который, ознакомившись с книгой, сделает вывод: каждый сотрудник Маяка, какую бы должность он ни занимал,всегда был и оставался той необходимой клеткой, которая позволяла жить всему организму. В этом главная особенность долголетия Маяка.

В книге мы постарались через воспоминания радиожурналистов старшего поколения и рассказы о своей сегодняшней работе молодых показать то самое течение исторического времени, в котором существовала и изменялась радиостанция Маяк. Ведь история радиостанции — это история страны, отраженная в информационных заметках, репортажах, интервью, живых голосах её персонажей. Да и по самой радиостанции, её коллективу не раз и не два прокатилась колесами новейшая история государства. В течение последних 40 лет Маяк скрупулезно отражал большие и малые события, происходившие в стране и мире, активно влиял на формирование общественного мнения, менялся сам в результате исторических перемен.

Мы публикуем тексты так, как они были представлены редактору-составителю, не подвергая принципиальной редактуре, не избегая повторяющихся у разных авторов рассказов о тех или иных событиях в жизни редакции и страны, о своих учителях и товарищах по работе. Каждый хранит в памяти то, что ему дорого. И хранит так, как видел события, как понимал или, по прошествии времени, понимает свою степень участия в них. Время сгладило подробности, память вычеркнула лишнее. Но оставила главное. То, что стало самым близким и дорогим, чем решил человек поделиться. Именно это нам кажется и интересным.

Пусть читателя не удивит, что история радиостанции в книге представлена шире, чем её сегодняшний день. Авторы воспоминаний старше журналистов современного Маяка, у них богаче жизненный опыт, им многое пришлось пережить, у них дольше путь в профессии, да и времени для размышлений теперь, пожалуй, больше, чем его было раньше.

Молодежи некогда: она спешит за событием, она торопится с мобильного телефона выйти в эфир, ей нужно переделать тысячи дел, да и вряд ли она готова с пером в руках осмыслить результаты своей работы. На это нужно время.

И, может быть, к следующей круглой дате эта книга выйдет в новой редакции с более полным и подробным рассказом о Маяке первого десятилетия двадцать первого века.

Григорий Шевелев

ОТ РАДИОМАЯКОВ К РАДИО Маяк

Маяк давно стал легендой. А легенды нередко обрастают домыслами. Много, например, рассказывают историй о том, как задумывалась радиостанция, как присваивали ей ставшее популярным имя. В этой главе — документы и свидетельства очевидцев, которым нельзя не верить.

Комментарий к записке ЦК КПСС.

Сначала — краткие выдержки из Записки ЦК КПСС о заглушении иностранных радиостанций от 6 августа 1958 г.

Основным каналом проникновения в нашу страну враждебной идеологии и всевозможных слухов стало радиовещание империалистических государств, организуемое специально для населения СССР... Постановлением Совета Министров СССР от 19 апреля 1949г. Министерству связи было поручено организовать заглушение радиостанций, ведущих антисоветское вешание... Несмотря на все усилия и миллиардные затраты, глушение не достигает цели. Враждебное радио прослушивается по всей стране... По данным Министерства связи СССР, к началу текущего года на заглушении работало 1660радиостанций мощностью 15440 киловатт, то есть больше, чем на нашем внутреннем и внешнем вещании... Целесообразно рассмотреть вопрос о более эффективных способах ограждения населения от враждебной радиопропаганды. Прежде всего необходимо коренным образом улучшить наше радиовещание для населения СССР, сделать его многопрограммным и разнообразным, удовлетворяющим различные запросы слушателей... Для укрепления технической базы советского радио важное значение может иметь передача ему мощных радиостанций, занятых глушением. Целесообразнее, чтобы эти станции вместо помех давали для советских слушателей и на зарубежные страны разнообразные программы, прежде всего музыкальные. Л. Ильичев, А. Романов, Г. Казаков.

Пометка: Решением Секретариата ЦК КПСС создана комиссия, которой поручено рассмотреть этот вопрос. 8.04.59г. (Пресса в обществе. Библиотека Московской школы политических исследований. Вып. 23. М., 20СО. Стр. 586—591).

Так вот где корни Маяка! Радио Маяк началось не в 1964 году, а лет на десять раньше. Тогда в каждой из областей СССР были радиостанции, вещавшие утром полчаса и вечером полтора. Я работал на облрадио, в Куйбышеве, и, когда штатный диктор Гинзбург болел или был в отпуске, я под Левитана объявлял в эфире: Говорит (значительная пауза) Куйбышев! Работает радиостанция РВ-16 на волне 370 и 83 сотых метра. Передаём областные известия...

Ну, хорошо, а как использовался передатчик СВ 370,83, пока наших известий в эфире не было, то есть весь божий день и всю ночь? Замечательно использовался. В эфир шли песни. Много-много песен. Утёсов, Шульженко, Бессаме мучо... Пусть, кто помнит, добавят список. Если пройти по улице в выходной, из каждого окна слышался именно радиомаяк — песенный. Тогда ещё радиоприёмник стоял на почётном месте в главной комнате, в красном углу. У меня был трофейный отцовский Филипс, соседи покупали дефицитные радиолы Урал, а кто уж совсем богатый — доставали через спекулянтов 40килограммовый Мир рижского завода ВЭФ или еще более дефицитную Ригу-10 с вертикальной барабанной шкалой и мощнейшим динамиком. И вся эта электронная роскошь ловила либо вражьи голоса — то бишь Голос Америки, Би-би-си, Свободу и Немецкую волну, — либо радиомаяки с песнями и морзянкой. Наша 370,83 давала сигнал: тире-точка-тире, тире-три точки. То есть КБ, Куйбышев. А рядом — Саратов, Нижний, Казань... И везде свои позывные, свой Маяк с музыкальной программой. Сиди, слушай на выбор. Программ тридцать, не меньше. Не то что нынче: пока песни дождёшься, прочитают три-четыре письма от пенсионеров с приветами родственникам. А тогда та-ти-та, и поёт Утёсов, Шульженко или кто-то из молодых, модных. Оттепель!

Это всё делалось для радионавигации самолётов Аэрофлота. Автопилот настраивался на волну нужного города, и лётчики могли отдыхать.

В Куйбышеве тогда как раз открылся новый гражданский аэропорт (военный был давно, и Ту-16 и Ту-95 летали прямо с завода над нашими головами, но говорить об этом было нельзя) — и молодому репортеру, то есть мне, поручили, как сейчас говорят, пиарить этот новый гражданский аэропорт Курумоч. Уж полетал я, конечно! Особенно любил штурманскую кабину, застеклённую, в самом носу Ту-104 или АН-10. В Москву, в Тбилиси, в Ташкент, в Оренбург, в Омск. А когда возвращались к себе, в родную конюшню, в эфире звучали родные точки-тире с песнями. Конечно, в радиопередачах, в своих очерках я эти песни с морзянкой использовал вовсю. Благо идти далеко не надо было — рулоны магнитной плёнки 6,3 мм крутились из соседней аппаратной. А в соседнем подъезде радиодома работали ребята, мешавшие нам жить. Они давали в эфир зуду — то есть сигнал заглушения вражьих голосов. И когда они уж особенно старались, и зуда шла на наши магнитофоны МЭЗ-28, мы звонили им: Ну, ребята, давайте убавьте, работать ведь нельзя... И — убавляли.

В общем, при тоталитарном режиме жилось нам довольно весело.

А потом вдруг веселье в эфире закончилось. Аэрофлот придумал свою систему радионаведения самолётов, и от ШВРС (на их языке это значило широковещательные радиостанции) отказался. И пребывали мы, слушатели радиомаяков, в тоске, пока не появился в 1964 году Маяк нынешний. Мы приняли его рождение с восторгом! Теперь не только точки-тире, но и последние новости каждые полчаса! И я, грешный, в качестве нештатного корреспондента, туда кое-какие новости передавал.

И теперь, в странной роли завкафедрой, читая документы ЦК КПСС о том, для чего и как создавался Маяк, я всё же вспоминаю с ностальгически сладкой тоской, как я ночью по папиному Филипсу слушал тридцать Маяков.

Тридцать музыкальных радиостанций с точками-тире. Дорогой читатель, это почти что нынешний FМ!..

Георгий Кузнецов

Верьте в радиопередачи!

В начале 60-х поменялся ритм жизни, он ускорился, и Маяк оказался востребованным. Подмосковным вечерам было уже семь лет, к ним привыкли, и вдруг они зазвучали совершенно по-новому, в виде позывных новой радиостанции. До сих пор советское радио было известно у себя дома и в мире колокольчиками на мелодию Широка страна моя родная.

Программа передач на втором радиоканале соответствовала названию — она была информационно-музыкальной. И все радиоприемники сразу же ею заслушались. Особенно полюбили Маяк профессиональные шоферы: он помогал им коротать долгую дорогу и не давал уснуть за рулем. Даже средь бела дня на городской улице они несколько форсировали звук, так что летом на перекрестке из-за опущенных стекол затормозивших перед светофором автомобилей Маяк хором заполнял все окружающее пространство, и пешеходы невольно прислушивались к нему...

Маяк с самого рождения получил и техническую поддержку — появились различные транзисторные приемники — Спидолы, Соколы, Альпинисты и другие, которые можно было держать в руках, нести на ремешке на плече, при этом даже подключать наушники и слушать на ходу. Согласитесь, в такой ситуации воспринимать большую тематическую радиопередачу, политическое обозрение, инсценировку пьесы явно не с руки, а короткие новостные сообщения и репортажи, любимые мелодии и песенные премьеры — в самый раз.

Я думаю, что именно Маяку обязана своим утверждением в нашей музыкальной культуре целая плеяда композиторов, поэтов, певцов, бардов. Булат Окуджава, Юрий Визбор, Аркадий Островский, Пахмутова с Добронравовым и Гребенниковым, Давид Тухманов, Иосиф Кобзон, Майя Кристалинская, Вадим Мулерман, Лев Лещенко, Алла Пугачева...

Когда-то, очень давно, кажется, в мае 1967 года, сделал я для Маяка репортаж-воспоминание о первом в нашей стране радиоконцерте. Он прозвучал из Нижегородской радиолаборатории (НРЛ) в мае 1922 года. Вместе с руководителем первого в России научно-исследовательского, производственного и вещательного радиоцентра Михаилом Александровичем Бонч-Бруевичем концерт готовил тогдашний директор Нижегородского музыкального техникума Александр Александрович Касьянов, впоследствии ставший известным композитором, автором опер Степан Разин, Ермак, Фома Гордеев, народным артистом СССР. Это была беседа с А.А. Касьяновым и ветераном Горьковского оперного театра А. Кочетовым, который пел в том концерте. Участники самого первого радиоконцерта, выступая у микрофона, как теперь говорят, в прямом эфире (другого тогда и быть не могло), вовсе не были уверены в том, что их где-то кто-то слышит. И были удивлены, когда через два дня после концерта М.А. Бонч-Бруевич показал им сотни телеграмм от радиослушателей — коротковолновиков из разных городов страны и из-за рубежа.

В том репортаже для Маяка шла речь и том, что 27 февраля 1919 года в 10 часов утра из здания на Нижегородском откосе над Волгой впервые в нашей стране в эфире прозвучал голос человека:

— Алло! Алло! Говорит Нижегородская радиолаборатория. Слушайте нас!..

Это был Михаил Александрович Бонч-Бруевич.

В год, когда Маяк отмечает свое сорокалетие, этому событию — 85 лет!

Надо сказать, что с тех давних пор, когда в 1918 году в Нижнем Новгороде открылась радиолаборатория, положившая начало в нашем Отечестве всему, что связано с отраслевой наукой, промышленностью и самим вешанием, в нашем городе к радио и сопутствующим ему средствам связи особое отношение. Он остается ведущим в России центром предприятий (они долгие годы были закрытыми из-за оборонной тематики), для которых низший предел качества исследований и изделий — это мировой уровень! И об этом мне не раз приходилось рассказывать по Маяку в наши дни...

Вспоминая историю отечественного радиовещания, хочу привести один эпизод из 1925 года, о котором я тоже рассказывал по Маяку в День радио — 7 мая.

Старожилы села Воздвиженского Нижегородской области помнят, как в 1925 году в местной избе-читальне появился первый детекторный радиоприемник. Собрали его здешние умельцы-энтузиасты. Всем миром дружно подняли высокую антенну, сколотив два столба. Она поднялась над селом и казалась гигантской, потому что была выше пожарной вышки. Когда зазвучал голос московской радиостанции имени Коминтерна, в переполненной избе-читальне разгорелись споры. Многие не верили, что на самом деле говорит Москва.

-Айда, чердак проверим! Там, может быть, граммофон говорит, а сюда слышно!..

Другие недоверчиво снимали с головы дужку наушников, сомневались, не есть ли это радио — хитро подстроенный телефон. Полезли на чердак — граммофона не нашли, не нашли и никаких проводов — отводков от линии, что соединяла антенну с радиоприемником. И решили: собрать обществом деньги и отправить на них в Москву односельчанина, на станцию имени Коминтерна, чтобы он там выступил по радио и чтоб здесь его было слышно. Написали в Москву письмо и получили ответ: присылайте делегата. И поехал крестьянин в Москву. И дали ему три минуты для выступления, подошел он к микрофону и сказал: — Граждане села Воздвиженского Нижегородской губернии! Я действительно говорю из Москвы и выступаю для вас в условленное время. Слушайте меня и верьте в радиопередачи!..

Я уверен, что тот давний призыв нижегородского крестьянина — Верьте в радиопередачи! — вполне актуален для радиокомпании Маяк, которую всегда отличали и отличают честность, объективность, порядочность, точность.

Сейчас появилось много радиокомпаний, которые тоже называют себя информационно-музыкальными или информационно-развлекательными. Лучшие из них работают на том же слушательском поле, что и Маяк, многое у него позаимствовав. Но Маяк остается первопроходцем отечественного эфира в постоянном и доверительном общении с людьми.

Александр Цирульников

Нижний Новгород

Нас не устраивало состояние информации

Появление Маяка не случайно связывают с именем Александра Николаевича Яковлева. В далекие 60-е патриарх перестройки трудился в аппарате ЦК КПСС, курировал работу средств массовой информации (в том числе и радиовещание). Как человек прогрессивно мыслящий, Александр Николаевич чувствовал требование времени — наступление перемен. И, как мог, способствовал развитию этого процесса. Об этом он рассказал в книге Сумерки, фрагмент из которой мы предлагаем читателю.

Надо, пожалуй, рассказать и о возникновении радиостанции Маяк. Я в то время часто общался с Энвером Мамедовым — первым заместителем председателя Комитета по телевидению и радиовещанию. Умный и тонкий аналитик, проницательный человек, из которого ключом били идеи. Нас обоих не устраивало состояние информации. Люди предпочитали слушать иностранное радио, ибо наше гнало сладкую жвачку и восторженную белиберду. В то же время руководство страны, как я себе представляю, догадывалось, что свобода информации подорвет основания политической системы. Мы с Мамедовым, конечно, не заходили так далеко в своих разговорах. Мы заботились просто об информации. Подготовили даже макет новой информационной газеты, но из этого ничего не вышло.

Как-то разговор зашел о второй программе радио. Туда сбрасывали все, что не годилось для первой программы. Возникла идея сделать вторую программу информационно-музыкальной: пять минут информации, двадцать пять — музыки, и так круглосуточно. Долго спорили о названии. Сошлись на Маяке.

Но как только эта идея достигла ушей работников второго канала, забушевали страсти. Посыпались письма в ЦК. Да и в ЦК, кроме Ильичева, мало кто поддерживал эту идею — ломка была слишком крутой. Не в восторге был и Суслов, он сам работал при Сталине председателем этого комитета. Ему-то в основном и жаловались.

- Ищи дополнительные аргументы! — сказал как-то Ильичев рассерженным тоном.

В то время, как известно, существовала практика глушения иностранных передач. Бесполезная работа, но требующая огромных мощностей. К тому же цели своей этот треск глушилок не достигал. Уже за несколько десятков километров от крупных городов можно было услышать почти любые иностранные передачи — был бы хороший приемник. Министерство связи, занимавшееся всем этим делом, боясь гнева начальства, поставило особо мощные глушилки на здании Политехнического музея (около здания ЦК КПСС) и на Кутузовском проспекте (где жило большинство членов Президиума ЦК).

А что, если глушить иностранных злодеев Маяком? Убить, так сказать, двух зайцев сразу. Я доложил об этом Ильичеву. Тот улыбнулся, понимал, что предложение лукавое, толку будет мало, но пообещал, что доложит Хрущеву. Через несколько дней Леонид Федорович пригласил меня и сказал, что Хрущеву идея понравилась, но надо утихомирить коллектив и председателя комитета Михаила Харламова, который уже сказал помощникам Суслова, что затея Яковлева ничего хорошего не принесет.

Решили вынести вопрос на открытое партийное собрание телерадиокомитета. Обсуждение было бурным и долгим. Собрание поддержало мое предложение об организации информационно-музыкальной программы. 1 августа 1964 года радиостанция Маяк вышла в эфир. Я рад, что Маяк живет до сих пор, считаю его и своим детищем.

Александр Яковлев

(Сумерки. М.: Материк, 2003)

Будем считать, что это наша неудача

Трудно представить себе, что позывными Маяка могла бы быть совсем другая мелодия. А Подмосковные вечера кроме авторов вообще никто бы и не услышал, и не быть бы песне одним из музыкальных символов Москвы, России.

Незримый рок преследовал песню. Говорят, что композитор Василий Соловьев-Седой, сочинивший эту мелодию, забыл про неё. И она хранилась где-то во второстепенных ящиках. Соловьев-Седой был ленинградцем и называл ее Ленинградские вечера, а автор слов Михаил Матусовский настаивал на том, что ее надо назвать Подмосковные вечера. Когда же вдруг поступил заказ написать мелодию для проходного фильма, нашлась проходная музыка. Композитор подработал мелодию и согласился со своим другом Михаилом Матусовским на название — Подмосковные вечера. Песня должна была войти в фильм о спортсменах, которые отдыхают в Подмосковье перед важными соревнованиями. Авторы понимали, что документальный фильм о спартакиаде народов Российской Федерации покажут, и он вскоре уйдет в историю. Это было в 1956 году.

Судьба песни висела на волоске. Художественный совет киностудии не торопился принимать ее, шли споры. Члены худсовета говорили, что и слова не очень интересные, и музыка не очень красивая. Как вспоминала впоследствии вдова поэта Евгения Матусовская, безумно расстроенные авторы вышли после обсуждения, и Соловьев-Седой сказал: Михей, наверное, они правы. Будем считать, что это наша неудача. Но на другой день их снова приглашают и говорят, что песню все-таки принимают, так как другую написать уже никто не успеет.

Исполнить песню — теплую, душевную, навеянную тихим летним вечером и близостью любимого человека, — предложили очень популярному тогда поющему актеру — Марку Бернесу. Музыка ему понравилась, а о словах он сказал так: Что это за песня, которая слышится и не слышится, а речка движется и не движется... Соловьев-Седой отшутился: Да нормальная гениальная песня. Нормальная гениальная... Он и вправду думал, что шутит. А, как вспоминал друг Бернеса поэт Константин Ваншенкин, Бернес в ответ продолжал цитиро вать слова песни: Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклони. Певец заметил: А это из категории попробуйте сами.

Времени было мало, нашли другого певца. Исполнение не очень нравилось авторам. И тут, как в кино, случайно появился Владимир Трошин — актер Художественного театра. Он вдохнул душу в песню.

Вдова Матусовского ревниво относится к словам Трошина о том, как появилась песня. После смерти мужа Евгения Матусовская уехала в Америку и поселилась в Лос-Анджелесе. Здесь в Америке, недавно прочитала интервью с Владимиром Трошиным. Именно он первым исполнил Подмосковные вечера. К этому человеку я ничего, кроме чувства благодарности, не испытывала. И вдруг он стал прилюдно заявлять, будто эта песня жизнью обязана только ему. Дескать, именно он договорился с каким-то оркестром об исполнении. Может, Трошин думал, что у Михаила Львовича не осталось в живых родственников, готовых постоять за честь поэта? И тем не менее его величество случай, который свел авторов с Владимиром Трошиным, может быть, стал главным поворотом в истории песни. Именно благодаря Трошину песня обрела фантастическую популярность. Как и следовало ожидать, все забыли про фильм, а вот песня стала поистине звездной. На радио заявки на нее переходили из концерта в концерт. И именно в исполнении Владимира Трошина. Да и выбор авторами этого исполнителя был на редкость удачным. Эпоха И. Кобзона еще только начиналась, еще не взошла звезда Л. Лещенко. А Трошина обожали и в городах, и деревнях. Тогда он был поистине всенародным любимцем, и скажем ему спасибо за Подмосковные вечера.

Именно с его подачи песня стала фантастически популярна и за пределами нашей страны. В каких только сказочных одеждах она не путешествовала по миру. Да, аранжировки на Западе часто делают лучше, но зато какие мелодии рождаются в России! Вот почему, когда понадобились позывные для открывающейся в 1964 году радиостанции Маяк, естественно, Подмосковные вечера стали главным соискателем. И вновь судьба их оказалась на волоске. Другой худсовет так-же стал предъявлять претензии к песне. Один из известных наших композиторов говорил: Да что же это за позывные, которые ассоциируются со словами не слышны в саду даже шорохи. Шорохи даже не слышны, а вы их позывными.

Как было на самом деле, сейчас уже трудно восстановить, но есть версия, что точку поставил один из тогдашних руководителей информационной службы Летунов. У него была невероятная интуиция на всё. Многоталантливый был человек и широко образованный. Он всегда зажигал вокруг атмосферу творчества, фонтанировал идеями. А когда был создан Маяк, на одном из первых редакционных совещаний он произнес фразу, которую мы бы сейчас назвали слоганом: Маяк — радио неожиданностей. В общем, благодаря Ю.А. Летунову Подмосковные вечера стали позывными Маяка. Через тернии к звездам!

В 1980 году Всемирная служба Московского радио на английском языке решила выяснить, какие из русских песен слушатели разных стран считают самыми популярными в мире. Песен много, но определить надо было лишь три наипопулярнейших. И что же выбрали жители Австралии, Англии, Африки, Юго-Восточной Азии, США, Канады и многих других стран? Катюшу, Калинку и Подмосковные вечера. А перед началом нового тысячелетия ведущий ретропрограммы Маяка Игорь Макаров предложил назвать слушателям десять, по их мнению, самых лучших песен XX века. И вновь композицией-чемпионом стали Подмосковные вечера.

Позывные Маяка на мелодию Подмосковных вечеров записал на вибрафоне Леонид Гарин, пожалуй, самый лучший виброфонист Советского Союза. Он творил чудеса на своем вибрафоне, не пропускал ни одного значимого фестиваля джаза в нашей стране. Приезжал со своим немаленьким инструментом и мог импровизировать без всякой подготовки на любую тему с любым ансамблем или оркестром. Память о нем хранят лишь старые виниловые пластинки. Он рано ушел из жизни. Поехал отдыхать в Сочи. Увидел дерущихся на улице пьяных молодых людей, пошел разнимать. В него попали камнем. И он погиб. Уезжая в Сочи, он говорил мне: Вернусь, заново запишу позывные Маяка. А то ведь тогда записал временный вариант, и он до сих пор звучит.

Никто после Л. Гарина не отважился перезаписать позывные Маяка. Так она и звучит каждые полчаса над территорией самой протяженной страны мира, растянувшейся на одиннадцать тысяч километров, звучит... Она олицетворяет собой самый известный общенациональный канал страны, радиоканал-долгожитель. И именно поэтому мелодия Подмосковных вечеров попала в Книгу рекордов Гиннесса, из которой, между прочим, можно узнать, что Маяк — редкая радиостанция, не поменявшая своих позывных со дня основания. За сорок лет количество их исполнений приближается к миллиону! Вот это хит-парад! Помните, как Василий Павлович Соловьев-Седой сказал: Будем считать, что это наша неудача.

Владимир Чуриков

Прорыв

Это был действительно прорыв. Создание в августе 1964 года радиостанции Маяк пробило первую брешь в той информационной стене, которой на протяжении десятилетий советский народ был отгорожен от всего остального мира. Речь шла о событии, необычном для того времени.

То, что Уинстон Черчилль определил как железный занавес, как это ни называй, было реальностью того времени и важной составной частью советской государственной системы. То, что сегодня — в эпоху глобальных коммуникаций — немыслимо, в условиях того времени было осуществимо, чем и успешно воспользовалось кремлевское руководство. Народу было известно о том, что происходит в мире, только то, что ему знать дозволялось. И ни грана больше. Такая информационная самоблокада была важнейшим условием существования партийно-государственных мифов и самого строя.

Разумеется, возникновение в радиоэфире необычной радиостанции сколько-нибудь существенно ситуацию изменить не могло. Но именно тогда, с возникновением Маяка, был сделан первый шажок к разрушению завесы молчания.

Создание Маяка в немалой степени была акция вынужденная. Головной болью властей предержащих были тогда, как их называли в народе, вражьи голоса - направленные на страну русскоязычные передачи Би-би-си и Голос Америки. Это была попытка с той стороны пробить дыру в железном занавесе. Надо сказать, попытка достаточно успешная. Сидевшие на голодном информационном пайке советские люди с готовностью слушали передачи из-за бугра. Реакция властей была типичной - репрессии для тех, кто изобличался в недозволенном любопытстве, и попытки при помощи специальных передатчиков - так называемых глушилок - забивать голоса зарубежных дикторов.

Однако дело это было дорогое, и мощностей передатчиков для того, чтобы прикрыть не то что всю страну, но хотя бы крупнейшие города, хватало лишь на то, чтобы, прежде всего, установить глушилки вблизи от Кремля и других мест обитания высших руководителей. Достаточно было отъехать на десяток километров от Москвы или Ленинграда, чтобы без помех услышать эти самые вражьи голоса.

Однако нашлись умные головы, думавшие не только над тем, как усовершенствовать глушение, но и о том, почему передачи Би-би-си и Голос Америки вызывают в стране такой острый интерес. Помню разговор, который состоялся у меня, тогда более или менее рядового журналиста, зимой 1964 года с Александром Николаевичем Яковлевым, в то время не шибко большим, но все-таки начальником. Он занимал пост заведующего сектором радио в отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС. (Телевидение тогда еще было в состоянии зачаточном и потому особенного начальственного внимания не привлекало. С позиций сегодняшнего дня забавно — не правда ли?)

А.Н. Яковлев проверял в беседах с нами — работниками радио — свои мысли. Глушилки, — штука малоэффективная и бесперспективная, — говорил он. Нужно кончать с дефицитом на новости, ликвидировать, как он тогда выразился, карточную систему на них. Сколько можно кормить народ сладкой жвачкой?

Но разговорами дело тогда не ограничилось. Было задумано вместо неудобоваримого второго канала Всесоюзного радио, куда сбрасывались второстепенные и негодные для первой программы передачи, создание новостного радиоканала с получасовым шагом. Каждые полчаса новости и 25 минут приличной музыки. Сегодня идея выглядит практически элементарной, но в условиях тогдашнего глыбообразного тяжелого радиомонстра — поистине революционная.

И посему она встретила яростное сопротивление чиновников от пропаганды, от тогдашнего председателя Радиокомитета М.А. Харламова до всесильного М.А. Суслова.

Впору было испугаться и отступить. Однако А.Н. Яковлев, используя в качестве троянского коня Э.Н. Мамедова, бывшего в ту пору первым заместителем Председателя Радиокомитета, от своей идеи не отказался. (Энвер Назимович Мамедов заслуживает особого рассказа. Фактический создатель современного Иновещания, талантливый руководитель Всесоюзного радио и один из отцов-основателей отечественного телевидения, он — знаковая фигура в истории журналистики нашей страны.) Был найден аргумент, перед которым спасовали противники идеи информационной радиостанции, которую А.Н. Яковлев и Э.Н. Мамедов с дальним прицелом предложили назвать Маяк. Он должен работать вместо глушилок на тех же волнах, что и вражьи голоса. Убиваются сразу два зайца — и голосов не слышно, и аудитория получает то, что нужно.

Идея сработала, и 1 августа 1964 года Маяк вышел в эфир. Это не было появлением еще одного названия, еще одной структуры. Предложенная форма потребовала глубокой перестройки. Каждые полчаса новости — откуда же их набрать? Такого количества фактов и новостных сюжетов в советской печати и на радио никогда не бывало. Возникла цепная реакция, во многом преобразившая эфир и потянувшая за собой газеты и журналы.

Особую роль в передачах Маяка стала играть международная информация. Темы внутренней жизни страны жестко регулировались, фильтровались, да и привлечь внимание слушателей к очередной информации о закромах Родины было бы сложно. Поэтому сообщения о событиях в мире с самого начала заняли в Маяке особое место. Приходилось расширять источники информации — на скудном тассовском пайке далеко не уедешь. В редакции один за другим появлялись телетайпы с лентами ведущих мировых телеграфных агентств. Потребовались многоязыкие специалисты, способные отбирать и подавать в приемлемом виде непривычную для нас, тогдашних, информацию.

Подавать в приемлемом виде — это означало не выходить за рамки разрешаемого. Но сам объем информации, его не всегда привычная тематика давали возможность для маневра, чем молодой коллектив радистов-международников пользовался достаточно искусно.

Спрос рождает предложение — закон не только для экономики. За короткий период — в два-три года — на Маяке сложился сильный международный отдел, который успешно конкурировал с привилегированными тогда международниками Правды и Известий.

Позволю себе небольшое отступление. При многих достижениях нашей современной журналистики несомненна и весьма существенная потеря — тревожное уменьшение во всей нашей журналистике профессионалов-международников, почти что сход на нет этой профессии. Сегодня в моде журналисты-универсалы, которые с одинаковым успехом (или неуспехом) бойко говорят и пишут на любые темы — экономические, внутриполитические, сельскохозяйственные и международные, в том числе. Универсализм — дело хорошее, быть может, полезное для редакции, но чреватое дилетантством, переходящее в непрофессионализм.

В период рождения и расцвета Маяка работали не просто международники-профессионалы, но глубоко знавшие проблемы специалисты. Не случайно именно из журналистской среды вышли ведущие ученые-политологи. Академик Виталий Владимирович Журкин, наш коллега, журналист Маяка, специальный корреспондент радио на фронтах Вьетнама, в 90-е годы создал Институт Европы Академии наук; организатор Института мировой экономики и международных отношений Академии наук в его современном виде, академик Николай Иноземцев начинал на Всесоюзном радио; академик Е.М. Примаков — обозреватель Иновещания, корреспондент Правды на Ближнем Востоке; организатор Института США и Канады Академии наук СССР Г.А. Арбатов — выходец из журнала Новое время. Список нетрудно продолжить, убедившись в том, что из журналистики в большую науку уходили специалисты-международники мирового класса. Где такие ныне? Не стану называть имен наших звезд, но боюсь, академиками (не самопровозглашенными) им не стать.

Коллектив Маяка стал школой многих первоклассных журналистов, некоторые из которых продолжили свою карьеру в ведущих газетах. Юрий Харланов — многолетний корреспондент Правды в Париже; в Правду из Маяка перешел и Виктор Шарапов, прекрасный китаист, продолживший свою карьеру в сфере партийно-государственной, многие годы он был ближайшим помощником Ю.В. Андропова. Геннадий Дейниченко сменил маячный эфир на газетные полосы Известий, став сначала корреспондентом в Скандинавии, а затем возглавил международные отделы газеты. Корреспондентом Известий стал и любимец коллектива Маяка блистательный публицист, поэт и переводчик с китайского Саша Тер-Григорян. Из Маяка руководить газетой Труд на посту заместителя главного редактора пришел Рудольф Колчанов. Журналистские имена заработали в Маяке Фарид Сейфуль-Мулюков, Александр Каверзнев, Эдуард Сорокин, Юрий Фокин и многие другие.

Менялись звезды Маяка, на смену ушедшим приходили новые, а хранительницами традиций редакции оставались на протяжении многих лет несменяемые очаровательные редакторы-женщины — Валентина Осипова, Надежда Рясова, Людмила Киселева, Людмила Курило, Кира Соколова и их коллеги-подруги.

Полагаю, что мне профессионально повезло, когда довелось на протяжении нескольких лет, сначала создавать, а затем возглавлять коллектив международников Маяка. Пожалуй, это была лучшая из всех школ журналистики, которую мне довелось пройти.

Как быстро летит время. Сегодня я пишу уже о 40-летии Маяка. За эти годы он стал зрелым, мастеровитым и, что особенно, на мой взгляд, знаменательно, не увял в тени телевидения, сохраняя свое собственное лицо и преданную аудиторию.

Многое приобрел, хотя кое-что, по-моему, важное, утерял и, прежде всего, сильных профессионалов-международников. Впрочем, в этом он не одинок, поскольку это недуг всей нынешней российской журналистики. Некоторые выпуски преподносятся в почему-то вошедшей в моду, но не уместной на радио, скороговорке, к микрофону попадают особы, которых тщетно ожидает логопед. Зараза приверженности катастрофизму тоже не обошла выпуски Маяка.

Но самое трудное испытание — испытание временем Маяк выдержал. Берусь утверждать, неплохо зная зарубежное радиовещание, что сегодняшний Маяк — это радиостанция, соответствующая самому высокому международному стандарту. Он по-прежнему остается маяком в российском радиоэфире. Хотелось бы, чтобы мои сегодняшние коллеги из Маяка на следующем юбилее могли бы сказать то же самое.

Валентин Зорин

Размышления без микрофона

— Слушай, как все это было?! Расскажи, ведь ты — один из самых первых. Как запускали Маяк, каким торжеством отметили? Собирались в Колонном зале или прямо в Кремле?..

Эх, братцы, это сейчас вы собираетесь на юбилеи в лучших концертных залах матушки-столицы, вас чествуют, награждают, приветствуют знаменитые артисты. Это сейчас портреты журналистов телевидения, фотографии их особняков во всех возможных ракурсах снаружи и внутри заполняют страницы журналов, а дома модельеров щеголяют своей причастностью к одежде и прическам появляющихся на экране оракулов.

Сорок лет назад все было куда скромнее. Даже имена авторов в эфире не всегда назывались. Наш корреспондент сообщает — и все тут. Определялось это не качеством корреспонденции или репортажа, не популярностью автора (популярность как раз была поистине всенародной), а этическими соображениями: журналист, мол, не какая-то знаменитая личность, делает добросовестно, как миллионы других людей, свое положенное дело.

Нет, по случаю запуска радиопрограммы Маяк собраний в Колонном зале и встреч в Кремле не устраивали. Да, приходил к нам, радиожурналистам, Александр Николаевич Яковлев, праотец Маяка, и собирались мы в маленькой комнате главного редактора. Да, выкуривали в те дни по лишней пачке сигарет Дукат или папирос Беломор. Да, горячились, определяя очередность в новой программе информации и музыки, содержание музыкальных номеров, намечая ударные отрезки для главных материалов, манеру круглосуточного вещания.

— И банкета не было?! На Пушкинской площади, когда бронзовый поэт стоял на противоположной стороне, а на месте кинотеатра останавливался трамвай Аннушка, находился бар под номером один. Был тот пивной бар, давно снесенный, излюбленным местом журналистов радио. На покорную привязанность влиял не вкус пива (тогда везде оно было Жигулевским), а месторасположение Радиокомитета, который умещался в крохотном, в один дом, Путинковском переулке, прижавшемся к Пушкинской площади. В том баре по традиции отмечалось и рождение Маяка, хотя к этому времени состоялось переселение Гостелерадио в многоэтажное здание на Пятницкой улице. Разумеется, пива было выпито на кружку-две больше обычного, раков (они подавались круглый год) съедено на десяток свыше положенного, ну и сдабривалась трапеза (что лукавить) крепким напитком. Высокопарных тостов о служении Отечеству не произносилось, хотя каждый хотел проявить и утвердить себя в новом деле.

Понимание значимости свершившегося пришло много лет спустя, когда Маяк стали слушать в каждом доме, включали на предприятиях и в учреждениях, транслировали по клубам и улицам городов и сел. Маяк сделался частью повседневной жизни и праздников огромной страны.

— Это понятно! Никакого выбора не было — один Маяк.

Так, да не так. Поначалу тем, кто работал на Маяке, думалось, что крутить программу круглосуточно — дело нехитрое: клади в эфирную папку новости, включай музыку. Однако очень скоро выяснилось, что новая радиопрограмма не просто ненасытно прожорлива, но весьма разборчива в рационе, требует постоянной смены блюд, и каждое подавай с пылу, с жару, да еще в привлекательном оформлении. Потребовалось время, прежде чем сформировалась своя информационная школа, свои творческие принципы и организационные технологии, определились заслуги в радиожурналистике.

Пришельцы из Иновещания

В советские времена Иновещание (его называли Московским радио), наряду со Всесоюзным радио и Центральным телевидением, было весомой составной частью государственного пропагандистского механизма. Если Всесоюзное радио обращалось к гражданам внутри страны, то Московское радио адресовалось зарубежным радиослушателям. Первые передачи начались еще в 1929 году. Тогда только на немецком языке. Через тридцать лет вещание велось на сто стран. Московское радио сохранилось до сих пор. Это нынешняя радиокомпания Голос России. Конечно, обновленная.

Иновещание в своей деятельности строго придерживалось партийной дисциплины, порой доходившей до абсурда. Я, например, был обвинен в связях с иностранцами за желание отправиться в поездку по нашей стране с французской профсоюзной делегацией. К счастью, здравый смысл восторжествовал: смог убедить руководство, что куда важнее рассказывать о благах Советского Союза устами иностранного гостя, чем штатного корреспондента. Со временем подобные командировки стали обычным делом. Но та первая пробивалась с риском для журналистской карьеры.

На материалах Московского радио порой стоял гриф Секретно. Разумеется, ничего секретного в засекреченных репортажах и очерках не было. Они предназначались для передачи в эфир, причем на весь мир. Тут, как говорится, и была собака зарыта. Сторожевая и вместе с тем добрая, ласковая собака. При самой строгой дисциплине партийные власти понимали, что беседовать с зарубежными радиослушателями только на языке передовых статей газеты Правда невозможно. И нам, журналистам Московского радио, разрешались вольности в манере подачи тематических рубрик и материалов. Такой творческий полигон позволял формироваться собственному авторскому почерку и личным суждениям.

Иновещание помогло состояться многим известнейшим журналистам, ученым, политикам. От виднейшего ученого и государственного деятеля Евгения Примакова, который начинал на Московском радио собкором и главным редактором, до легендарного Влада Листьева.

Летом 1960 года очередное решение партийных инстанций (постановления и решения на самом высоком уровне по вопросам идеологии и культуры являлись в те времена постоянным атрибутом творческой жизни) предписывало укрепить руководство Последних известий. Главным редактором был назначен Вячеслав Чернышев (впоследствии заместитель председателя Гостелерадио по радио, потом — и телевидению), а вместе с ним из информационной службы Московского радио на ключевые позиции переводилась целая группа журналистов. Владимир Трегубов стал заместителем главного редактора, начальниками отделов — Леонид Гюне и Георгий Зубков.

Наше появление на четвертом этаже дома на Пятницкой, где размещались Последние известия (там же позднее расположился и Маяк), обозначило новый стиль подготовки информационных сюжетов. Он был наработан на Московском радио.

Все происходившее было закономерным: в первые послевоенные десятилетия шло формирование профессиональных кадров нашего радио и телевидения. Сюда осознанно пришли работать выпускники многих престижных вузов, в том числе МГИМО и МГУ. Они осваивали новые профессии, накапливали коллективный опыт, утверждали престиж самых массовых средств информации.

Пройдут годы, и уже из Всесоюзного радио, из тех же Последних известий и Маяка перекочуют на Центральное телевидение информационные лидеры: Дамир Белов, Юрий Гальперин, Дмитрий Голованов, Герман Седов, Евгений Синицын, Эдуард Сорокин, Светлана Розен, Юрий Фокин, Леонид Хатаевич, Евгений Широков. Доказывая добротность школы Маяка, ее питомцы Юрий Летунов, Виктор Любовцев, Григорий Шевелев, Ольвар Какучая станут руководителями телепрограммы Время; Григорий Шевелев возглавит также Центральное телевидение; Павел Каспаров войдет в руководящую команду телекомпании ТВ Центр.

Информационная федерация.

Итак, в перестроечный период Последних известий, за четыре года до создания Маяка, территорию будущей Информационной федерации стали заселять выходцы из Московского радио и других редакций. Это помогло в дальнейшем при кажущемся однообразии программы — информация и музыка — создать динамичную и разнообразную панораму событий в стране и мире.

Федерация Маяка объединила множество субъектов: они были автономны и наделялись своими творческими правами, но подчинялись общей информационной задаче. Прежде всего вспомним, что Последние известия и Маяк, словно сиамские близнецы, составляли единую Главную редакцию информации. Собственно Последние известия со своими структурными подразделениями являлись главным поставщиком союзной информации во всем многообразии жанров: от корреспонденции до обзоров печати, от репортажей и интервью до очерков и литературных портретов, от эссе до внестудийных трансляций. Важнейшими службами являлись отдел международной жизни и спортивный отдел. И тут своя палитра жанров: сообщения с мест событий, отчеты, реплики, комментарии, прямые репортажи. Музыкальная редакция обеспечивала эфир песенными и инструментальными блоками. Корреспондентская сеть — союзная и зарубежная, — хотя и принимала заказы от всех редакций, заботилась превыше всего об интересах Главной редакции информации. В стенографическом бюро (бюро занимало внушительное помещение с изолированными кабинами) миловидные девушки с большими наушниками фиксировали сообщения корреспондентов из десятков городов. Кроме того, незаменимым организмом Маяка было машинописное бюро. О компьютерах тогда еще и не знали. А отдел дикторов! Ведущие сядут у микрофона Маяка через много лет. Серьезную поддержку оказывал справочно-информационный отдел. В нем работали квалифицированные референты, которые вели многочисленные досье и могли дать справку или проконсультировать практически по всем вопросам внутренней и международной жизни.

Весь этот механизм должен был бесперебойно действовать день и ночь. Сбой одного из звеньев грозил эфирным происшествием. Отсчет велся не сутками, не часами, а минутами. Каждое подразделение имело мастеров своего дела, своих асов. Самой элитной командой был, пожалуй, отдел внестудийных передач Последних известий, который мне и предстояло возглавить после перехода из Иновещания. Асы встретили меня забастовкой. Без опоздания пришли на первую летучку, молча выслушали нового заведующего отделом и разошлись, не отреагировав ни на одно из предложений.

К тому времени я проработал на Московском радио более десяти лет; был провозглашен коллегами королем репортажа; в дни Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве возглавлял международную радиогазету; несколько лет редактировал Воскресное обозрение — еженедельный радиожурнал для зарубежных слушателей; в составе сборной журналистов Гостелерадио совершил 70-дневную поездку в 50 тысяч километров по Сибири и Дальнему Востоку, вошедшую в историю Всесоюзного радио. Но отдел внестудийных передач воспринимал меня как безусого лейтенанта, назначенного командовать гвардейцами, известными всей стране. Московское радио было для них могилой неизвестного солдата.

В числе гвардейцев Последних известий значились Юрий Гальперин (в годы Великой Отечественной войны перегнал с заводов на фронтовые аэродромы около ста самолетов-штурмовиков), Николай Таубе (он был маститее остальных, готовил в основном крупные передачи), Константин Ретинский (представлялся офицером Войска Польского), Юрий Летунов (занимался сельскими проблемами, стал главным редактором Маяка), Степан Хоменко (застенчивый с виду, отправлялся на любое задание в любой момент), Юрий Арди (мог для передачи оперативного репортажа протянуть провода в самую глухомань), Виктория Державина (бессменный организатор и редактор внестудийных передач).

Я принял вызов. Летучек больше не проводил, все необходимые репортажи стал готовить сам. Работал сутками.

Первым забастовочное молчание прервал Юрий Гальперин: — Почему у нас не проводятся летучки и заданий нет? Нельзя же одному все делать. Мы тоже кое-что умеем.

Производственное совещание состоялось через пять минут. Благо все гвардейцы бродили без дела по комнатам четвертого этажа, будто пилоты, маясь без летной погоды.

Юрий Гальперин выделялся своей журналистской устремленностью. Первым провел серию репортажей с дрейфующей станции Северный полюс, первым начинал прямые трансляции с места событий, создал популярную радиопрограмму Литературные вечера, стал автором документальных повестей. В книге В эфире — слово он напишет: Любые, самые верные выражения в человеческой речи, самые правильные мысли и важные призывы становятся во сто крат сильнее, когда душа, сердце говорящего, бьется живой интонацией в каждом слове.

Спортивный отдел, хотя и был самостоятельной структурой, составлял неотъемлемую часть Маяка. Его комната на том же четвертом этаже всегда была забита не только сотрудниками отдела, но и посетителями. Многие хотели узнать самые свежие новости от заведующего отделом Шамиля Мелик-Пашаева (за ним утвердилась слава острослова), от самих спортивных хроникеров, среди которых красочнее других живописал события Владислав Семенов. Любители шахмат почитали за честь сыграть партию с Наумом Дымарским и услышать от комментатора новую байку о выдающихся гроссмейстерах. И служители Маяка, и радиожурналисты со всех этажей мечтали пообщаться с самим Вадимом Синявским, основоположником спортивного репортажа.

Если в спортивный отдел заглядывали с удовольствием, то отдел дикторов предпочитали обойти стороной. С дикторами дружили, воздавали должное их мастерству, а вот контролеров эфира побаивались. Любая ошибка в произношении, в ударениях сразу фиксировалась. Чистота русского языка была постоянной заботой. Каждый, кто выходил в эфир, непременно пользовался не только Словарем ударений для работников радио и телевидения, вобравшим 75 тысяч слов, но и специальными изданиями с названиями стран, городов, организаций, с именами и фамилиями государственных деятелей. Они регулярно обновлялись. Всегда, не исключая ночные часы, можно было позвонить дежурному диктору и проконсультироваться о правильном прочтении материала. О таком сегодня приходится только вспоминать.

В шестидесятых годах я был прикомандирован в пресс-группу Никиты Сергеевича Хрущева. В одной из поездок по стране (всяких курьезов случалось предостаточно) он неожиданно решил изменить текст уже состоявшегося своего выступления. С газетами все было ясно. А как поступить с радио? Заново произнести речь не с трибуны, а у микрофона в салон-вагоне? Был выбран вариант беседы с радиослушателями. Начали запись... И тут я осмелился попросить разрешения остаться с руководителем страны наедине (не трудно представить удивление охраны и сопровождающих!). И мы стали исправлять и переговаривать каждое неверное ударение в словах.

— А мне помощники об орфоэпии побоялись сказать, — заключил нашу запись Никита Сергеевич.

Случай поучительный для разного рода пресс-служб и радиостанций.

...Проходя по комнатам четвертого этажа дома на Пятницкой шестидесятых годов, нельзя не зайти во владения международного отдела. Здесь обитали свои корифеи, абстрагированные от остальной журналистской братии Маяка познаниями иностранных тайн и умением разобраться в них. Большинство международников завоевало свое место в жизни: Виталий Журкин возглавил один из Институтов Академии наук; профессор Валентин Зорин известен фильмами о Соединенных Штатах Америки, циклами телепередач 9-я студия; Виктор Любовцев руководил телепрограммой Время; Юрий Ульянов отменно справлялся с обязанностями собственного корреспондента в странах Восточной Европы, тогда странах социализма. Душой международной компании был Александр Хазанов. Открытый общению, он читал наизусть многих поэтов, дружил с бардами, в иностранной тематике предпочитал события культуры. Именно с Сашей я подготовил свою первую передачу о знаменитом французском миме Марселе Марсо.

С того памятного 1961 года я встречался с Марселем Марсо множество раз. Марсель поведал мне историю о скрипке Энгра. Известнейший французский живописец XIX века Жан Огюст Доминик Энгр любил в свободное от мольберта время играть на скрипке. Моя скрипка Энгра — так во Франции говорят об увлечении на досуге. Скрипка Энгра — звучит гораздо лучше, чем хобби.

Кто на радиостанции Маяк не брал в свои руки скрипку Энгра?! С той лишь разницей, что у мастеров информации свободного времени не оставалось. И увлечение было единственным — Маяк.

От букваря до энциклопедии

Начинать Маяк пришлось с информационного букваря, где заглавным значилось слово Факт. В советскую бытность к факту отношение было плевое. Если случалось что-нибудь важное, сообщался не сам факт в чистом виде, а отношение к факту. В инстанциях давалась оценка происшедшего, и лишь потом сообщение поступало на телетайпную ленту. Оценка требовала согласований, и наши средства массовой информации серьезно отставали от западных коллег.

Понятно, что Маяк не мог изменить установившуюся традицию, но находил выход из этого положения: из многословных и зачастую витиеватых официальных сообщений выбиралась суть события. Иного подхода требовала и верстка информационных выпусков. Радиослушатели Последних известий твердо знали, что в начале обязательно будет официальная хроника, сообщения о жизни страны, затем, к середине выпуска — международная информация, вести культуры, спорт и погода. Многие начинали слушать выпуски именно со второй половины. В коротких и частых сводках новостей Маяка такой установившийся порядок не мог прижиться. С результатов принципиального футбольного матча или резкой перемены погоды начинать выпуски стали куда позднее. Зато научились лишь обозначать официоз, отдавая информационный простор интересным сообщениям, увлекательным репортажам, оценкам событий, привлекающих всеобщее внимание.

Как можно больше подробностей и деталей в каждом событии — и этой информационной аксиоме еще предстояло получить на Маяке свою постоянную прописку.

Невозможно было ограничиться действующей практикой получения новостей: терпеливо ждать их с телетайпной ленты информационных агентств, реже — от собственных корреспондентов. Нарабатывались новые принципы: экстренной, вне очереди, передачи тассовских сообщений только для радио; доставки газетных полос до выхода изданий; круглосуточной мобилизации собкоров; многократного увеличения и использования периферийной периодики. Утверждались новые по тем временам информационные приемы: событие дня — выбиралось главное событие, и его подробности сообщались на протяжении всех суток; анонсы — предварительные объявления предстоящих событий и усиление интереса к ним; сообщения в одну строчку; переклички — обмен новостями или обсуждение проблем сразу из нескольких мест(в спортивных трансляциях это и сегодня сохраняет живой интерес). Наконец, эфирные включения. Они практиковались на радио и раньше, приобрели постоянный характер во времена хрущевской оттепели, когда приходилось вести трансляции по несколько раз в день. Но с места событий — прямо в выпуск Последних известий или Маяка, — без всяких торжественных Говорит и показывает!.., не только по случаю парадных встреч, а по любому интересному поводу, — эта новаторская практика заслуживает особого признания.

От информационного букваря Маяк очень скоро сделал большой шаг к изысканным формам. Изысканный трактуется в словарях как утонченный, изящный. Они такими и были — репортажные миниатюры Алексея Ермилова, походившие на росписи палехских мастеров. В информационные рамки не вмещалось творчество Людмилы Петрушевской. Ни манерой литературной записи событий, ни острым мироощущением. Свое отношение к окружающей действительности она выражала не только на бумаге, но и в поступках. Могла вернуться с репортерского задания и, к удивлению редактора, не написать ни строчки. Спокойно и просто ответить: Мне эта выставка не понравилась. На Маяке не предполагали, что работают рядом с будущим известнейшим драматургом.

Оперативным командным пунктом на Маяке был рабочий стол дежурного редактора. Здесь накапливались сообщения из всех отделов, из телетайпной комнаты, связанной с информационными агентствами. Редактор готовил выпуски новостей, один за другим. Мало сказать, что от редактора требовалась сноровка. От обычного конвейера с повторяющими операциями, Маяку со дня рождения и до сегодняшнего дня предстояло обновлять каждый выпуск. Повтор новостей слово в слово подвергался профессиональному осуждению. Перефразировать сообщения, дополнять их, привносить новые оттенки, дополнять выпуски только что поступившей информацией — все это приходилось делать на ходу. Размышлять можно было только в машинописном бюро, диктуя очередные странички выпуска: каждое сообщение — на отдельном листе. Среди машинисток тоже были свои асы. Даже — европейские чемпионы в скорости печатания. Пусть сохранит история Маяка имя старшей машинистки Жени, которая несла диспетчерскую ответственность за весь свой цех. Ну! — строго говорила Женя, ожидая твоей новой фразы. — Долго будешь рожать?! У нас полно работы. За ней не успевал никто.

В редакторскую команду входили опытные журналисты, готовые к бесконечным поединкам со временем и обязательным победам. Среди них — Алексей Аржанов, Олег Омельянюк, Нина Скалова, Валентина Хмельницкая (в бытность Маяка Железнякова).

Об Алексее Аржанове расскажу подробнее. Еще на Московском радио ложился наш творческий альянс, который начался с отчетов о спортивных соревнованиях (был в моей журналистской биографии и такой период) и который завершился сценарием художественного фильма Его звали Питер Аллен — о судьбе людей, связанных с испытанием американской атомной бомбы. Сценарий был принят студией имени Горького, получил какой-то специальный приз, но до экрана не дошел. Авторы не нашли взаимопонимания с режиссером. О том гонкуровском содружестве в память врезались пачки Дуката, которые сохли на огромном желтом абажуре в квартире Алексея, и его пулеметные очереди, безошибочно выпускаемые на пишущей машинке двумя пальцами. Вспоминая об Алексее, лишний раз скажу, что через Маяк прошло немало одаренных людей и немало осталось с ним навсегда. Как Алексей Аржанов, активно работавший в информационной программе до преклонного возраста. Или Макс Гинденбург — журналист большой судьбы.

...Вернемся к столу дежурного редактора. На этом столе лишь завершалась работа над выпусками новостей. Задумывался вещательный день заранее всей сменной бригадой во главе с заместителем главного редактора, который и подписывал выпуски к эфиру. По эфирным полочкам раскладывался каждый час, выдумывались репортерские изюминки, давались персональные задания собкорам, велись переговоры об интервью со знаменитостями, для комментариев приглашались самые авторитетные специалисты. Может быть, по сегодняшним меркам ничего сверхъестественного не происходило. Для первопроходцев это каждый раз была информационная премьера со всеми сопутствующими приготовлениями и волнениями. Знаю это по себе, так как работал на Маяке заместителем главного редактора.

На Маяке окончательно сформировалось мое творческое кредо: Факт, обращенный в образ. В книге Журналисты XX века. Люди и судьбы я писал уже, что вся моя журналистская работа на все годы и во всех жанрах оказалась под прицелом не только тематического выбора, но и непременного сюжетного поворота темы, драматургического построения материала. Я стремился самым доходчивым образом осмыслить событие в эфире, придать комментарию, репортажу, фильму не только социальную остроту, но и эмоциональную выразительность, осмыслить внутреннюю драматургию факта и суметь раскрутить ее.

Факты всегда оставались в основе и моих литературных произведений. Факты, обращенные в образы. Так было в документальных повестях, киносценариях, пьесах. Так было в созданном мною политическом театре телевидения.

Благодарен десятилетию, проведенному на Всесоюзном радио. Информационные службы Всесоюзного радио и Центрального телевидения (Последние известия, Маяк, Время) всегда были эпицентрами заметных творческих инициатив и дел. Здесь занимались подготовкой и проведением всех трансляций с Красной площади, освещением всех важнейших событий в стране и мире — от первых сообщений до итоговых фильмов, задумывались и осуществлялись крупномасштабные проекты: выездные редакции, специальные радиодни и телесериалы, совместные программы с зарубежными радиостанциям и телевизионными центрами. Во всем этом я принимал самое активное участие. В 1971 году я ушел из Маяка, чтобы стать политическим обозревателем, а через полтора года — уехать собкором в Париж и работать уже на телевидении.

Для своего времени круглосуточная программа Маяк — с регулярной информацией и постоянно звучащей музыкой, с ведущими, которые напрямую, без дикторов, стали общаться с радиослушателями, с новыми традициями вещания — была уникальным явлением. И сколько бы ни появилось в нашу нынешнюю эпоху новых радиостанций, какими бы новшествами они ни отличались, в них услышишь отзвук Маяка. Потому что Маяк был первым.

Георгий Зубков

ХРОНИКИ ПЕРВЫХ МИНУТ

Начинать всегда трудно. Но интересно. Особенно, когда первые шаги ведут в безбрежный эфир. Авторы второй главы вошли в него и прожили в нем лучшую часть своей жизни.

Rischiarare la voce или Распеть голос*

Уже ходили в кулуарах разговоры. Говорили разное: круглосуточное вещание, совершенно новые, необычно составленные материалы, читать нужно по-новому, совсем в другой манере, и поэтому работать будут не все. Это будоражило, будило воображение, заставляло подтягиваться. Молодёжь, а нас было 13 человек, пришедших два года назад, задиристо думала, что старики закоснели в своей манере читать. А те, в свою очередь, говорили о своём опыте. Так что страсти кипели.

Однажды нам сообщили: сегодня будет первый пробный выпуск Маяка. Работала бригада диктора Шумакова Георгия Сергеевича. Была вечерняя смена. Мы волновались, ждали, а время выхода в эфир всё откладывалось. И вот наконец-то! Впервые должны были прозвучать позывные Маяка. Впервые... всё впервые!

Около 33-й студии, что на улице Пятницкая, 25, собралась вся бригада. Нас предупредили, что выпуск принесут заранее, чтобы можно было хорошо подготовиться. Кстати, из 33-й шли только литературные, детские и музыкальные передачи. И никаких Новостей. А тут новостная программа Маяка! Читать этот первый пробный выпуск должны были Анна Петровна Лазученкова и Алексей Иосифович Задачин. Дикторы опытные, с красивыми, гибкими голосами. Время неумолимо шло, а выпуска всё не было. Остаётся пять, затем три минуты. Выпуск не несут.

Должна сказать, что в 64-м году все эфирные материалы к нам на третий этаж носили курьеры, и только после 75-го года сделали пневмо-почту. Одним из курьеров была тётя Шура. Невысокая, полная, пожилая женщина с больными ногами. Так что бегать с четвёртого на третий этаж и обратно ей было трудно. Она была милым, приветливым человеком, и мы очень хорошо к ней относились, хотя и подтрунивали над её медлительностью. Так вот в этот день работала она. Мы уже начали подшучивать: конечно, мол, тётя Шура уже в пути, и через час выпуск будет на месте. Остаётся минута. Мы рассредоточились по коридору до самого милицейского поста, чтобы перехватить папку с материалами у тёти Шуры из рук и бегом отнести её своим товарищам. Выпускающие были тут же, чтобы на бегу завизировать выпуск. И вот... Ровно половина (время выветрило точный час) седьмого ли, восьмого вечера. Оператор в аппаратной включает позывные Маяка, теперь известные всем, и... а выпуска всё нет. Дикторы выходят из студии. Собрались все вместе, смех и слёзы — а сказали, всё по-новому. Чтобы не было дырки в эфире, дали резервную музыку. Ждём. Проходит минута, а музыка играет. Пошла вторая. И вот вместо тёти Шуры мы увидели летящего к нам Алексея Михайловича Аржанова. Всегда элегантный, сдержанный, слегка ироничный, он был очень смущён и взъерошен. Ну а дальше всё, как обычно...

Это происходило в конце июля. А через неделю в эфире начала постоянно работать новая круглосуточная радиостанция Маяк. Первый выпуск читали замечательные дикторы: Маргарита Александровна Иванова и Владимир Николаевич Балашов (прошу не путать с телевизионным Виктором Балашовым) с очень оптимистичными и светлыми голосами.

Вот что об этом событии вспоминает Маргарита Александровна Иванова:

— Как-то меня и Владимира Николаевича Балашова вызвали к заместителю председателя Гостелерадио СССР. У него в кабинете были все главные редакторы радио. Нам сказали, что открывается новая программа, типа Голоса Америки. Называться она будет Маяк. Будет создана специальная редакция. Дикторы должны быть не читающие, а разговаривающие. Для первого выпуска редакция Последних известий предлагает нас двоих. Первый выпуск должен был начаться в семь утра. Нас вызвали на работу вечером предыдущего дня, и всю ночь мы провели на работе: то в редакции, то у себя на третьем этаже. Работала бригада Ольги Сергеевны Высоцкой. Люди делали своё дело, отдыхали, а мы сидели как неприкаянные. Было ощущение, что мы всем мешаем. В пять нас вызвали на четвёртый этаж в редакцию, чтобы познакомить с материалами выпуска. А в семь утра всё начальство находилось в аппаратной.

Первое время дикторы работали парами по пять часов. Пары менялись. Нас освободили от всех передач и оставили работать только на Маяке. Требовалась совершенно новая манера чтения: умение общаться, разговаривать со слушателем, а не вещать. Хотя, я считаю, многое зависело от журналистов, от того, как материалы были написаны. И первое время мы получали по-человечески, не стандартно написанные материалы. Месяца через три список читающих стал расширяться, а потом на Маяке стали работать все. Одновременно и журналисты постепенно возвращались на привычную стезю. Сказывалось напряжение первых месяцев, расширение дикторского состава и пришедшая к этому времени привычка. Новое стало старым.

Сначала были только выпуски и концерты, а потом появилась передача Опять двадцать пять. Передача была записана на плёнку, но минут через двадцать ведущий говорил примерно такие слова: а сейчас диктор в студии скажет нам время, после чего возникала пауза, а диктор должен был включать микрофон и сообщать текущие час и минуту. Но порой в силу самых разных причин — вышли из студии, продремали, проболтали — возникала пауза, а через десять секунд бодрый голос ведущего на плёнке, как бы продолжая сообщение диктора, говорил: Спасибо. Было смешно.

Потом появилась литературная передача. И тоже дважды в сутки. А читали стихи и рассказы те дикторы, которые в это время работали на Маяке, что, как вы понимаете, не всегда было на высоком уровне. Далеко не все имели актёрское образование, далеко не все, даже дикторы высшей категории, могли работать в разных жанрах. Но расписание составляла Анастасия Ильинична Головина, сама в своё время работавшая в эфире. Она считала, что раз диктор давно работает в эфире, значит, всё может и должен читать.

Прошло годика два-три, может быть, и больше, и Маяк начал читать один диктор. Дальше в эфире стали появляться журналисты. Сначала спортивные комментаторы, затем международники. Далеко не все получали доступ к прямым эфирам, отбор был тщательным: речь, звучание и, безусловно, высочайший журналистский профессионализм.

Ирина Ложкина

Первые новости

Годы стирают из памяти отдельные события, факты, случаи. И всё-таки сито воспоминаний оставляет фрагменты, из которых можно сложить картину Маяка-64.

Итак, август 1964 года. Впервые в радиоэфире должна появиться круглосуточная информационно-музыкальная программа. Кажется, всё просто. Каждые пять минут в начале и середине каждого часа — новости. Но вот проблема — где взять эти самые новости? Главный источник, точнее источники, — это ТАСС и собственная корреспондентская сеть. Но она была малочисленная, довольно консервативная, нацеленная, главным образом, на подготовку информации для выпусков Последних известий, которые шли по 1-й программе Всесоюзного радио. Причем информации озвученной — с голосом корреспондента, документальными или фонотечными шумами. И вот, когда мы, редакторы Маяка, попытались суммировать информацию с тассовской ленты и продукцию собственных корреспондентов, стало ясно, что на 240 минут мы новостей не наскребём.

Конечно, голь на выдумки хитра. Мы попросили наших тассовских коллег за умеренную плату давать нам не только ленту и плотные листы, но и корзинный сброс, из которого мы пытались выбрать что-то похожее на информацию. Мы выписали все республиканские, областные и даже некоторые районные газеты. Их обработка кое-что давала. Но это кое-что так же мало походило на свежие новости, как осетрина, выловленная только что, на ту, которая пролежала несколько дней.

Конечно, можно было уповать на английскую мудрость: отсутствие новостей — лучшая новость, но, увы, жизнь требовала более реального подхода. Прежде всего необходимо было в разы расширить информацию с мест. Следовательно, обзавестись широкой и квалифицированной корреспондентской сетью. Этот процесс пошел, хотя подбор корреспондентских кадров на местах (столицы союзных республик, крупные областные центры) оказался делом непростым. С первых дней жизни Маяка мы поняли, что новости в середине каждого часа надо чем-то заменять. Так на свет появились радио-открытки — короткие звуковые репортажи из разных точек страны. Пожалуй, лучшими радио-открытками были репортажи Аркадия Ревенко из Прибалтики. Эта серия стала образцом для подражания.

К концу вещательного дня редакция стала готовить своеобразную звуковую панораму Мы назвали её Магнитофонная лента дня. Непревзойденным редактором этого выпуска был Макс Ефремович Гинденбург — мастер монтажа с помощью своего тайного оружия — маленьких ножниц и крохотного пузырька с клеем. Магнитофонная лента дня вбирала самые интересные фрагменты репортажей, которые звучали по Маяку днем.

Мы научились грамотно использовать повторы важной информации, предпосылать каждому выпуску заголовки. Сегодня это кажется рутиной, но в те времена такие находки выручали Маяк и превращали его в настоящую информационную программу. Впрочем, хочется вспомнить об одной проблеме, которая очень мешала журналистам Маяка. Это так называемая отработка. Каждый корреспондент или обозреватель должен был привлекать внештатных авторов. Их доля должна была составлять не менее 60 процентов от всех материалов, подготовленных журналистом. Более глупой системы трудно было представить, особенно в области информации. Разумеется, журналисты делали липу — собственную информацию подписывали чужими именами, указывая достоверные паспортные данные так называемых авторов. Всё это вносило определенную сумятицу в работу Маяка.

Но программа жила и набирала обороты, преодолевая препоны, поставленные временем и несовершенством технической и административной базы. Одним словом, были нелегки первые шаги.

Дмитрий Голованов

ЧП союзного масштаба

Октябрь 1964 года. В ночь с 13-го на 14-е мне, редактору отдела выпуска Главной редакции информации (Последние известия и Маяк), предстояло обычное дежурство. На смену я пришла на час раньше: надо внимательно почитать подшивку новостей за день, чтобы, как говорится, быть в курсе. В редакции, как всегда в вечерние часы, непривычно тихо. Не хлопают ежеминутно двери отделов. Не стучат как пулеметчицы машинистки-асы. Лениво отбивает информацию телетайп. Дежурный выпускающий редактор спокойно кладёт на стол ведущего поступающую с мест от корреспондентов информацию. В мягких домашних тапочках (готовность № 1) наш курьер тетя Шура — ей предстоит всю ночь носить выпуски Маяка и Последних известий в эфирную студию, расположенную этажом ниже. Свое законное место на большом подоконнике заняли мой термос с кофе и бутерброды: ведь смена длилась с 23-х до 8 часов утра. В огромном окне с видом на Кремль — яркие огни вечерней Москвы. Расположившись на мягком диване, который предназначался для редких минут отдыха, я начала листать подшивку, как вдруг меня вызвали к главному редактору. Именно вдруг, потому что в такое время шефа не должно быть в редакции. В кабинете — двое крепких молодых мужчин одинаково штампованной внешности. Главный представляет меня и говорит, что я — ответственная за ночной эфир 1-й программы и Маяка. Всё. Никаких ЦУ. Иди, работай! А время поджимает: надо делать выпуск Маяка на 23 часа 30 минут. Внимательно просматриваю поступившую на стол редактора почту. Где-то перевыполнили план по производству чугуна. Где-то начали намного раньше прошлогоднего сев озимых. В одном из ведущих театров Москвы — нашумевшая премьера. Новости из-за рубежа — их заранее готовили редакторы-международники. И, наконец, о спорте и о погоде. Безусловно, в самом начале любого информационного выпуска — официальная хроника ТАСС: кого принял в Кремле 1-й секретарь ЦК КПСС товарищ Хрущев, какие состоялись переговоры. Цитата из материалов очередного Пленума ЦК, разъясняющая народу цели и задачи на ближайшую пятилетку. Собрав всю необходимую информацию, иду диктовать выпуск дежурной машинистке. Выпуск готов, и тетя Шура бесшумно несет его в студию. Сажусь на свое рабочее место. Двое молодцов, с которыми меня познакомил в начале смены главный, сидят на диване. Через 15 минут — снова эфир.

Где-то в районе часа ночи, проходя мимо приемной Председателя Комитета, вижу, что на стене справа от двери, где обычно висела табличка с фамилией Харламова Михаила Аверкиевича, пустое место. Ну, думаю, хозяйственники решили подновить ее, воспользовавшись командировкой Председателя. Возвращаюсь на место — мальчики по-прежнему напряженно сидят на диване и внимательно смотрят в мою сторону. Приступаю к очередному выпуску. Но телефонный звонок прерывает мою работу: незнакомый мужской голос просит меня незамедлительно с готовым выпуском Маяка зайти в приемную Председателя. Как? Ведь он за границей! Начинаю немного волноваться. Что происходит? Телетайп молчит. Информация с мест самая мирная. Никаких сообщений и заявлений ТАСС. Сон, уже потихоньку подкрадывающийся, но спугнутый чашечкой домашнего крепкого кофе, как рукой сняло. Расстояние до приемной — в минуте ходьбы. Чувствую, что ноги деревенеют. Впервые за годы работы вхожу в полуосвещенную приемную. Чуть левее — кабинет. Мне кажется в нем холодно и неуютно. Но мне навстречу из-за стола спешит, улыбаясь, среднего роста, худощавый мужчина с лицом, как мне показалось в первую минуту, похожим на писателя Николая Островского. Здравствуйте! Я — Николай Николаевич Месяцев. А вы, как я понимаю, выпускающий редактор Главной редакции информации. Садитесь. Покажите мне выпуск Маяка, который подготовлен для эфира. Берет выпуск и с первой же страницы что-то решительно вычеркивает, именно вычеркивает, а не правит. С моего места мне не видно, что именно. Через пару минут он возвращает мне материалы и говорит: С этого часа каждый информационный выпуск, прежде чем отнести его в студию, приносите мне на визу. Да, и внимательно посмотрите мою правку. Можете идти работать.

Никакого диалога. Да и монолога тоже. Никаких объяснений и указаний. По-военному сдержанно и в то же время довольно доброжелательно. Выйдя из кабинета, я тут же открываю выпуск и вижу: на первой странице официальной хроники вычеркнуты имя и должность 1-го секретаря ЦК КПСС товарища Хрущева. Вместо этого просто: Сегодня в Кремле состоялась встреча с... Идти за тетей Шурой времени нет. Надо самой срочно отнести материал в студию. До эфира чуть меньше 10 минут. Привычным маршрутом спускаюсь на 3-й этаж и направляюсь в студию. Но дорогу мне преграждают незнакомые молодые люди в штатском и просят предъявить пропуск. Какой ещё пропуск? У меня горит эфир! Выручает дежурный диктор, который берет у меня выпуск и тут же идет в студию.

Справедливости ради надо сказать: у меня, как и у всех выпускающих редакторов, пропуск был. На его развороте стоял скромный ромбик, который и давал мне право в экстремальных и чрезвычайных обстоятельствах входить в студию даже во время чтения новостей, правда, предварительно сняв обувь, чтобы не нарушить идеальной студийной тишины, и положить текст перед диктором. Но пропуск был наверху.

Бегу к себе в отдел делать следующий выпуск. Но уже без фамилии 1-го секретаря ЦК КПСС, без ссылок на его имя в материалах Пленума. Остальное всё, как было. Мысли работают в режиме молния. Где я раньше могла видеть Николая Николаевича? И фамилия его на слуху. Однако размышлять некогда! И все-таки: почему он вычеркнул фамилию самого Хрущева? Выпуск готов. Спешу в приемную. Краем глаза отмечаю, что таблички с фамилией Харламова по-прежнему нет. А Николай Николаевич уже освоился, пиджак снял, читает и без единой правки возвращает. Молча. Я опять бегу к дикторам и, уже наученная горьким опытом, вручаю им текст, не пересекая условной границы. И так, по отработанной схеме (рабочий стол—машбюро-приемная—студия) я делаю эфир каждые полчаса и на три часа ночи (время московское) выпуск для жителей Дальнего Востока на 1-ю программу. Наконец, Николай Николаевич, в очередной раз завизировав Маяк, сказал: Всё правильно! В следующий раз принесете мне на визу утренний 8-часовой на 1-ю программу.

Насколько я помню, никаких официальных сообщений ТАСС в эту ночь не давал. За окном осторожно светлело, а над Кремлем, как всегда, ярко горели Рубиновые звезды. Без единой правки завизирован и сдан последний в мою смену 8-часовой эфир. Смена заканчивалась. Недопитый кофе вместе с подсохшими бутербродами спрятан в сумку. Дослушав с эфира выпуск, пошла домой спать. Выйдя на свежий воздух, увидела на стоянке служебных автомобилей несколько черных Волг с иногородними номерами. Кого они привезли так рано? Но усталость брала свое, сильно хотелось спать...

Часов в 12 дня меня разбудил настойчивый телефонный звонок. Главный срочно велел приезжать в редакцию. Боже, что случилось?! Ошибка в эфире? Беру такси и еду на Пятницкую. Сейчас мы пойдем к Председателю Комитета Николаю Николаевичу Месяцеву. Ты с ним уже знакома, вы вместе работали этой ночью, — говорит шеф.

Николай Николаевич, так и не уходивший с работы, пожимает мне руку и благодарит за профессиональность, смекалку и ...умение не задавать лишних вопросов.

Я выхожу из приемной и вспоминаю, что Месяцев — это теперь уже бывший 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ. Быстро возвращаюсь в редакцию, открываю подшивку новостей и читаю сообщение ТАСС: 14 октября внеочередной Пленум ЦК КПСС освободил от обязанностей 1-го секретаря ЦК КПСС и члена Президиума ЦК КПСС товарища Хрущева Н.С. за проявление субъективизма и волюнтаризма.

Валентина Хмельницкая

Анекдоты из-за железного занавеса

Это были замечательные годы, когда мы пели бардовские песни, восхищались первыми полетами в космос, не страшась, спорили на кухнях на политические темы, когда развенчавший культ личности Сталина Никита Хрущёв запустил локомотив под названием оттепель. Правда, локомотив этот, теряя скорость, приближался к тупику по имени застой.

Маяк был порождением того времени, времени хрущёвской оттепели, когда официозные Последние известия, которые читались торжественными дикторскими голосами, вдруг стали казаться каким-то анахронизмом.

Я - молодой выпускник МГУ, работал тогда собственным корреспондентом Всесоюзного радио в далеком Петропавловске-Камчатском, и мне особенно памятны первые шаги Маяка, потому что он моментально стал самой любимой, самой популярной программой северян и дальневосточников.

Редакция в Москве работала тем временем с колоссальными перегрузками, потому что, как это у нас обычно бывает, Маяк сначала запустили, а уж потом подумали о штатном расписании. Пока с трудом пробивали через ЦК и Совмин ставки, небольшой коллектив редакции, который раньше делал лишь несколько выпусков Последних известий, вынужден был сутками дежурить на выпусках Маяка. Отдыхали лишь короткие часы. Начали вызывать на помощь нас — собкоров с мест. Ребята по очереди приезжали на две недели, жили в гостиницах, работали вместе с московскими коллегами и уезжали.

Хорошо помню первую командировку по заданию Маяка. Близился 1965 год. Готовилась для эфира первая новогодняя программа. Мне, как самому восточному корреспонденту страны, поручили сделать репортаж с так Называемой линии смены календарных дат, откуда, собственно, и начинается Новый год на планете. Это — сто восьмидесятый меридиан, который пересекает Берингов пролив и проходит по середине маленького острова Ротманово.

Пустынный остров, по одну его сторону наша погранзастава, по другую — американская. Вот туда-то мне и предстояло добраться в один из последних декабрьских дней.

Из Петропавловска-Камчатского до Магадана летел самолетом Ил-14. Узнав, что я корреспондент Маяка, пилоты пригласили меня в свою кабину, где, надев наушники, я услышал знакомые позывные.

— Летим по Маяку, — сказал командир корабля. С тех пор как ваша радиостанция появилась в эфире, постоянно слушаем ее. Отличная музыка и каждые полчаса — свежие новости, круглые сутки — держат внимание. Для тех, кто работает здесь, на крайнем Востоке, это еще и голос родины, голос Москвы. Кроме того, это великолепный звуковой пеленгатор для нас — пилотов...

Узнав, что я собираюсь сделать репортаж с погранзаставы, пограничное начальство предоставило специальный вертолет, который бросил меня сначала в бухту Провидения, потом в Уэлен. Ну а затем, в световой день, который длился в этих широтах всего 45 минут, мы успели долететь и до самого закованного в лед и снег острова.

Взвихрив белую пыль, вертолет сел на площадку возле погранвышки и локационной антенны. По вырубленному в снегу лазу попадаю в неожиданно комфортный салон — красный уголок. На празднично накрытом столе — шампанское и редкие по тем временам фрукты — апельсины, бананы, виноград.

Командир заставы прекрасно владеет английским языком, как, впрочем, и другие пограничники. Контактировать им приходится лишь с такими же пограничниками-американцами — их застава в десяти километрах, на другом берегу острова.

Ребята истосковались по новостям, жадно расспрашивают о том, что нового в столице. Постепенно разговор сводится к анекдотам, и меня просят рассказать свежие, московские. Неожиданно заработала рация, и радист заговорил с кем-то по-английски.

— Американцы спрашивают, кто прилетел, — доложил он командиру.

— Скажи, что прилетел корреспондент радиостанции Маяк.

— Спрашивают, когда улетит?

— Ответь, что сделает новогодний репортаж и утром улетит.

— Говорят, какая досада, а то завтра мы пришли бы к вам на лыжах. Так давно не видели нового человека. Спрашивают, что мы сейчас делаем?

— Скажи, слушаем анекдоты.

— Американцы просят меня ретранслировать эти анекдоты им, — растерялся радист.

Командир разрешил, несмотря на то, что в те времена это было чревато последствиями.

И в эфире над холодными льдами Берингова пролива зазвучали прерываемые взрывами смеха наши анекдоты на английском. А в 24 часа местного времени, когда в Москве было 14, я начал репортаж: Я нахожусь там, где начинается новый день планеты. Потом говорил командир, пели сочиненную здесь же песню ребята. А те, кто был в это время свободен, слушали этот репортаж из Спидолы в соседней комнате.

Вот так, в эфире Маяка, я встретил тот далекий, тот незабываемый Новый год.

Станислав Чекалин

Калининград

Под мудрым руководством...

Редакция Маяка в годы моей работы в ней имела довольно четкую структуру передач. По первой программе Всесоюзного радио в строго определенное время шли краткие информационные выпуски, продолжительность которых к вечеру увеличивалась. Новости, начинавшиеся, к примеру, в 19 часов, шли 45 минут, в 22 часа — 30 минут. Кроме того, в случае необходимости готовились специальные передачи, связанные с тем или иным конкретным событием, а также передавались прямые трансляции, посвященные различным торжественным или траурным мероприятиям, коих в ту пору было много. Я имею в виду как партийные съезды, предвыборные кампании в Верховный Совет СССР, так и похоронные церемонии по случаю длинной череды кончин высокопоставленных партийных и государственных деятелей. По второй же программе Всесоюзного радио в начале каждого получаса давались 5-минутные новости, а затем звучала музыка.

Почему я так подробно об этом говорю? Столь простая и постоянная схема вещания позволяла слушателям довольно легко ориентироваться в эфире, без труда находить для себя что-то интересное или важное. Сейчас, думается, сделать это значительно сложнее. К тому же Маяк потерял свое прежнее монопольное положение. Появилось множество других радиостанций, которые с разным успехом работают на ниве информации. А такие, как Эхо Москвы или Радио России, составляют серьезную конкуренцию Маяку.

Но вернемся к дням минувшим. Надо сказать, что коллектив редакции Маяка складывался годами и потому профессионально был очень сильным. Достаточно в этой связи вспомнить Нину Скалову, Александра Жетвина, Сергея Железняка, Якова Смирнова, Киру Соколову, Николая Нейча. Петра Пелехова, Владимира Михайленко, Олега Омельничука, Вадима Смирягина, Людмилу Вдовиченко, Светлану Мелкумян, Ольгу Василенко, Людмилу Семину, Светлану Розен и многих других.

Да и международный отдел представлен был многими известными в свое время обозревателями и корреспондентами — Владимиром Цветовым, Александром Дружининым, Александром Жолквером, Николаем Агаянцем, Виктором Левиным, Борисом Андриановым, Станиславом Блаженковым, Кимом Герасимовым, Виталием Соболевым, Игорем Чариковым, Владимиром Пасько и другими весьма талантливыми людьми.

Объективности ради отмечу, что тогда, в отличие от нынешнего времени, зарубежным событиям уделялось большое внимание. В выпуски новостей часто включались короткие комментарии. А каждое воскресение шла часовая передача Международные обозреватели за круглым столом. Ее участниками, помимо штатных сотрудников, были Валентин Фалин, Александр Бовин, Николай Шишлин, Геннадий Герасимов. Молодым людям эти имена вряд ли многое скажут. Но тогда это был цвет советской журналистики. И передачи на международные темы вызывали большой интерес слушателей. О чем свидетельствовало огромное число приходивших в редакцию писем.

Вспоминаются, разумеется, ежегодные трансляции с Красной площади во время первомайских и ноябрьских торжеств. Они, безусловно, помогали создавать праздничную атмосферу, приподнятое настроение людям. Готовились к таким передачам заранее. И весьма тщательно. Исходили из формулы: всякий удачный экспромт, как правило, должен быть хорошо подготовлен. Писался общий сценарий, делались предварительные записи отдельных выступлений. Но, конечно, были и прямые включения с трибун. Сами же трансляции велись из студий, находившихся в здании ГУМа. В ходе их порой возникали непредвиденные обстоятельства. Так, во время военного парада по случаю 40-летия Победы над фашисткой Германией плохо стало Ольге Высоцкой, старейшему и известнейшему диктору страны. Ей удалось закончить фразу, после чего она полностью отключилась. Позже врачи установили диагноз: тяжелый гипертонический криз. А слушатели ничего не заметили. Трансляция продолжалась, звучали песни, стихи...

Оглядываясь назад, понимаешь, что далеко не все стоит рисовать радужными красками. Много было рутинного, даже нелепого. Запомнились, например, выборы в Верховный Совет в начале 1985 года. Тогда советские вожди имели обыкновение выступать на митингах и собраниях трудящихся. Говорили обычно банальные вещи, но с подъемом, с пафосом. А нам предписывалось передать фрагменты их выступлений. Причем установка была такая: секретарь ЦК КПСС должен был звучать не более 7 минут, кандидат в члены Политбюро — 8-9 минут, член Политбюро — до 10 минут. В.В. Гришину и М.С. Горбачеву где-то наверху было решено выделить по 15 минут. Именно они рассматривались тогда наиболее вероятными преемниками умиравшего К.У. Черненко. К сожалению, с выступлением Гришина вышла досадная накладка. Дело было в марте. Однако Виктор Васильевич оговорился, сказав, что весь советский народ, вдохновленный решениями исторического апрельского Пленума ЦК КПСС и речью на нем К.У. Черненко, еще теснее сплачивает свои ряды для выполнения грандиозных задач. Имел же он в виду февральский Пленум, только что состоявшийся до этого.

Ошибку заметили. По вертушке мне позвонил один из секретарей МГК КПСС и грозно потребовал наказать виновных. Я согласился, что с пропустившими в эфир эту ужасную ошибку действительно нужно разобраться. Но как быть с Виктором Васильевичем? Ведь оговорился-то он. Секретарь МГК бросил трубку. А через пять минут меня срочно вызвал заместитель Председателя Гостелерадио Ю.В. Орлов. Зачем Вы с ними связываетесь? — укоризненно спросил он. — Теперь вот меры придется принимать. Старшему редактору, готовившему выступление, я уже объявил строгий выговор. Вашему заместителю — выговор. Вам же ставлю на вид. Кстати, это было первое и последнее взыскание за всю мою многолетнюю работу на радио.

Слова под руководством партии и правительства сейчас, конечно, звучат несколько странно. Но в те годы они наполнялись определенным содержанием. Раз в неделю приходилось бывать в Первом отделе, чтобы познакомиться с многочисленными указиловками, поступавшими из аппарата ЦК КПСС. А в них предписывалось, например, уделять особое внимание вопросам сельского хозяйства или труду нефтяников. А то вдруг решалось, что основными должны стать проблемы семьи и подрастающего поколения. Принимая к исполнению все эти мудрые советы и требования, вскоре я забывал о них. Полагаю, что так поступали и другие.

И что удивительно! В аппарате ЦК работало немало знающих и толковых людей. Особенно, как мне казалось, выделялся сектор телевидения и радио. Запомнились талантливый В.И. Суханов, честный, принципиальный фронтовик И.М. Чупрынин, блестящий оратор Г.С. Оганов. Впрочем, то же можно сказать и о тогдашних руководителях Гостелерадио, а именно о председателе С. Г. Лапине, его заместителях Э.Н. Мамедове, Г.З. Юшкявичусе, В.И. Попове и некоторых других. Это были государственные люди в самом хорошем смысле. Потом, правда, все пошло по нисходящей. И кончилось Брагиным, запомнившимся лишь предложением построить высокий бетонный забор с колючей проволокой вокруг Останкино после октябрьских событий 1993 года.

Завершая свои заметки, хочу сказать, что не знаю, как воспринял бы сегодня информационные выпуски Маяка 80-х годов. Со временем происходит переоценка ценностей. Но думаю, что определенные достоинства у них все же были. Новости хорошо поставленными голосами, и что очень важно, грамотно читали дикторы. Убежден, что от их услуг напрасно поспешили отказаться. Ведь ныне голосовые данные и культура речи ряда ведущих передач, мягко говоря, приводят в изумление. Да и жанровое разнообразие было в новостных выпусках довольно большое — репортажи, интервью, комментарии, заметки. Впрочем, это мнение пожилого и, возможно, не очень объективного человека.

Эдуард Сорокин

Не все маяки светят постоянно... Часть 1.

...Не все. Некоторые мигают. Освещают пространство и через несколько секунд снова погружают его в темноту. Таким был и мой Маяк.

Всё начиналось с редакции Последних известий радио, куда я пришёл в 1962 году. Все репортёры Последних известий размещались в одной большой комнате на Пятницкой, где стояли столы со стульями и один диван. В паузах между заданиями мы усаживались на этом диване чуть не друг на друга и слушали увлекательные истории из жизни наших ветеранов. Особенно занимательными были рассказы Юрия Арди.

— А вы знаете, — начинал он, — как однажды я чуть было не попал под колёса автомобиля, в котором ехал председатель Четвертой Госдумы Родзянко?..

Или: — А вот были у меня встречи с моими коллегами — имажинистами: Шершеневичем, Мариенгофом, Серёжей Есениным, в кабаках обычно...

Сейчас трудно сказать, где была правда, а где выдумки богатого фантазиями старого репортёра. Но было интересно.

Однажды Главный редактор (а им был Владимир Трегубов) зашёл в нашу большую комнату, а я в это время стоял на руках на столе.

— Вот так ты и пишешь, — сказал он неодобрительно. — Всё вверх ногами.

Но писал я, судя по всему, не так уж и плохо, поскольку мои материалы часто помещали на доску лучших, висевшую в коридоре. И я довольно быстро карабкался по служебной лесенке: сначала корреспондент, потом обозреватель, а затем и комментатор. А вот, кто писал вверх ногами, так это Люся Петрушевская.

— Люся, что так на самом деле было? — строго спрашивала её завотделом, читая заметку Петрушевской о каком-нибудь серьёзном совещании.

— Ну, не совсем так, — пищала в ответ Люся своим тонким голоском. Но могло бы быть так. Просто организаторы совещания — все дураки. Скука была смертная...

Так не в соответствии с законами, а скорее вопреки законам Последних известий формировался талант Людмилы Петрушевской, выросшей из корреспондента хроники в одну из лучших писательниц и драматургов сегодняшней России.

Вскоре случилось так, что наш секретарь партбюро, отличный товарищ и самоотверженный журналист Степан Хоменко, попал в больницу. Врачи констатировали рак. И я стал выполнять обязанности секретаря парторганизации редакции.

Шёл 1964-й год. Появилась идея о создании новой радиопрограммы, которая позднее стала Маяком. Создавалась она на базе редакции Последних известий. И наша редакция должна была обеспечивать информацией обе программы. Мы понимали, что необходима была совершенно новая концепция подготовки и подачи информации. Нужно было избавиться от торжественно-безапелляционного дикторского тона, приблизиться к слушателю, изменить стиль редактирования, добывать информацию не только из ТАССа и от своих собкоров, но и из интересных книг и журналов. А зарубежную информацию брать из установленных в редакции телетайпов: Рейтера, ЮПИ, ЭЙПИ и других, переводя её на русский язык и грамотно обрабатывая. Немалую трудность составляло новое штатное расписание. Ведь программа замышлялась с самого начала как круглосуточная. А кто будет подписывать эфирные папки, коль правом подписи обладал только главный редактор и его замы? Да и цензоры по ночам не работали. А без этих подписей тогда ни-ни! В группу, которой поручили все проблемы решить и изложить на бумаге, вошли нынешний академик, а в ту пору комментатор В. Журкин, нынешний профессор РУДН, а в ту пору комментатор Г. Зубков, заместитель главного редактора Л. Гюне и я как секретарь партбюро редакции. Без лишней скромности замечу, что после каждого заседания группы всю черновую работу приходилось выполнять мне: писать справки, проекты концепций, штатного расписания и так далее, вплоть до их редактирования и секретного печатания. Несколько раз нас всех вызывали в ЦК КПСС, где главными критиками выступали А.Н. Яковлев и бывший тогда аспирантом Академии общественных наук при ЦК КПСС Ю.А. Летунов.

Каждый раз нас критиковали и заворачивали наши проекты на переделку. И опять всё начиналось сначала. Конечно, мы привлекали к своей работе и других авторитетных журналистов, например, В.С. Зорина. Но профессор, как его называли с иронией (хотя вскоре В.С. действительно стал профессором и, если бы не его строптивый характер, быть ему сегодня академиком), не очень хотел заниматься бюрократическими бумагами. Он, как главный американист в нашем Комитете, выступал часто со своими комментариями, писал книги. Меня всегда восхищали его эрудиция и смелость в творчестве и в жизни. Однажды его вызвал на ковёр Председатель комитета Н.Н. Месяцев. Вы где и кем работаете? — распалялся Н.Н. Я работаю Зориным! — с достоинством ответил В.С. Конфликт был исчерпан.

Но так или иначе, а в августе 1964-го Маяк заработал. Меня вызвал Главный редактор и предложил должность заместителя главного. Я сразу же отказался. Очень не хотелось расставаться с творчеством и садиться в административное кресло. Наше препирательство с Главным, а затем с зампредом Комитета А.А. Рапохиным продолжалось месяца два. Переговоры закончились в кабинете Председателя Месяцева. Хватит с меня капризов, — сказал он, обращаясь к Трегубову. — Готовьте проект приказа, а я подпишу. А вы (это ко мне) завтра же приступайте к своим новым обязанностям.

Так закончилась моя относительно вольная жизнь.

Помню, как при одном обсуждении в ЦК КПСС я спросил А.Н. Яковлева: Маяк — новая программа. Она должна быть интереснее и увлекательнее для слушателей, чем Последние известия. В таком случае хорошо бы выступать с критикой, с фельетонами, чего раньше не практиковалось. А.Н. ответил примерно так: Что касается наших зарубежных противников и недоброжелателей, то, конечно, это делать надо. Что касается дел в стране, то тоже можно. Но критика должна быть обоснованной и конструктивной и не касаться государственной системы. Эти слова мне запомнились. Особенно удачными, на мой взгляд, были международные фельетоны В. Любовцева, В. Левина и других журналистов. Хуже было с критикой внутренних проблем. Во всех нас ещё сидел страх и от прошлых разгромных выступлений в центральной печати, в статьях без подписей, и от различного рода шумных собраний, время от времени, проходивших в разных кругах общественности, что инспирировали и партийные органы, и органы госбезопасности. Да и аресты по разным причинам, нам не сообщаемым, также случались.

...Шли годы. В 1967 году страна готовилась отметить 50-летие Октября. Друзья пригласили меня в Большой театр на генеральную репетицию нового спектакля, приуроченного к будущему празднику. Спектакль показался мне ниже всякой критики. Придя в редакцию, я пригласил к себе нашего обозревателя по вопросам культуры. Мне представляется, — сказал я ему, — что для Большого спектакль просто непристойный.

Дело было сделано. Я подписал к эфиру критический комментарий, и он был с повторами несколько раз передан по Маяку. На другой день весь Большой театр стоял на ушах.

— Да, как они смеют?! На кого руку поднимают?! и так далее.

Тут же доложили всесильному министру культуры Е.А. Фурцевой. Она с возмущением позвонила Председателю комитета Месяцеву. Он ознакомился с материалом и, естественно, спросил, кто его инициировал и кто подписал к эфиру? В тот же день меня вызвали к Председателю. За столом уже сидели: наш Главный редактор (им тогда был Ю. Летунов), управляющий кадрами В. Кириллин, секретарь головного парткома Комитета В. Карижский.

Месяцев бушевал, стучал кулаком об стол, ругался матом, называл меня незрелым журналистом и велел написать объяснительную записку на имя Фурцевой. Я, как мог, защищался, но Председатель прерывал меня, не переставая кричать.

Выйдя из кабинета после выволочки, я спросил Кириллина: Ну что? Писать по собственному желанию или... — Подожди, — ответил наш главный кадровик. — Может всё и обойдётся.

Действительно, всё обошлось, и я продолжал работать.

Юрий Ульянов

(Продолжение в Главе 4-й этой книги)

ОБЫЧНАЯ КОМАНДИРОВКА

Конечно же, никакая она не обычная — командировка журналиста.

А тем более радиожурналиста — попробуй, не побывав на месте, сделай материал. Вот и мотались, и мотаются они, непоседы, по краям и весям. Иной раз — у зеркала или за рюмкой кто-то спросит себя: а зачем?

Судьба одарила нас бесплатным счастьем

Маяк, Маяк — это радость и боль воспоминаний. Как будто это было не с нами. Ушли одни... Пришли другие... Новые и непонятные. Идёшь по Пятницкой и хочешь свернуть в подъезд, зайти в НАШУ бывшую редакцию. Ни с того ни с сего. Знаешь, что не надо. И всё в тебе кричит: остановись! А ты всё-таки идёшь, и нет сил остановиться... Глянешь на окна четвёртого этажа, и как пригвоздит: ни одного знакомого лица, знакомого силуэта. А в голове: тра-та-та-та-та ... колокольчики: не слышны в саду даже шорохи... И сердце щемит...

Да, судьба одарила нас бесплатным поначалу счастьем. А потом выставила счёт со многими нулями. Жизнь сделала крутой вираж. Как пел Высоцкий: Судьбу не обойти на вираже... Или у Кушнера: Времена не выбирают, в них живут и умирают... Удивительная у нас была редакция: что ни человек, то личность. Мы вместе делали хорошее Радио: вначале Последние известия, а потом ещё и Маяк придумали, вдохнули в него жизнь. Тогда никто не говорил, чьё это радио. Оно было наше — общее... У каждого был там свой круг тем и обязанностей: наука, экономика, медицина, промышленность, сельское хозяйство, армия, милиция и прочее, прочее.... А вели каждую тему корреспонденты, редакторы, комментаторы. Не дай Бог, что-нибудь пропустить. Следили строго. Мое - кино, театр, изобразительное искусство, музыка. Каждый день — дорога на эшафот. Как успеть - премьеры, выставки, концерты, фестивали... Если вернисаж, то не просто сказ о художнике, а ощущение от встречи с ним, атмосфера выставки, гости - и на всё три четверти страницы. Максимум. Порядок был железный.

Мой жанр - эссе. Даже не эссе, а эссейчики на пуантиках.

Вбегает в нашу репортёрскую выпускающий — Летунов, Зубков, Трегубов, Панарин: укрась выпуск. До эфира час-полтора. Вот и стоишь на котурнах. Быть не похожей на других. Свой стиль, свой голос, своё перо. Пусть всё это мгновенно, как взмах крыла. Однако, известно: чем короче, тем труднее. Никаких указивок. Полная свобода. Как говорил ответственный секретарь Маяка Исаак Владимирович Раввин: чтобы не взошёл на трибуну — сошёл с трибуны, а литература. Читаешь, слушаешь — ухо наполняется елеем.

Свобода в редакционной атмосфере, конечно, исходила от наших руководителей. Бывало, вползёт кто-нибудь из коллег в комнату и мрачно: Иди, мать кличет. Так все звали в редакции Александру Владимировну Ильину. Её боялись и любили. Доставляло удовольствие стоять за её спиной и смотреть, как она хорошо оточенным карандашом правит твой текст. Это была школа. Не нарушая ни стиля, ни индивидуальности автора заметки, она обогащала её. Общение с этой интеллигентной образованной женщиной всегда было радостью. Она, даже делая серьёзные замечания или полностью бракуя текст, никогда не унижала достоинство журналиста, что в горячке информационных редакций бывает частенько. Она начинала в Правде у Марии Ильиничны Ульяновой. Женщина крупная, не из красавиц, но всегда ухоженная, с вечным беломором в руке, с низким хриплым голосом — Александра Владимировна Ильина была признанным авторитетом. При внешней некрасивости была замужем за одним из самых больших редакционных ловеласов Юрием Константиновичем Арди. Его ценили за потрясающую информированность. Он знал всех в Москве, и его все знали. Почти Гиляровский. Он ходил на все мероприятия и премьеры без пригласительных билетов. Билетёры знали Арди в лицо. А он ещё умудрялся провести с собой пару коллег, бросая на ходу: это со мной. Жену он побаивался. В дни гонораров и зарплат мужская часть редакции отправлялась выпить-закусить — это было святое.

Александра Владимировна всегда ухитрялась получить деньги за себя и за мужа. И, когда Арди, прибежав с задания, мчался в кассу, наша любимая кассирша Надюша кричала из окошка: Опять опоздал, Юрочка, иди теперь к жене. И он шёл, а, скорее, опять бежал, ведь друзья ждут. Приоткрыв дверь её кабинета:

— Саня, дай три рубля партвзносы заплатить.

— Я уже заплатила — был ответ.

Потом, улыбаясь, всё же открывала сумочку и давала ему трёшку, ворча под нос: Алкоголики проклятые.

Однажды она пригласила нас, любимчиков, как говорили в редакции, к себе домой на какое-то торжество. Жили они с Арди в коммунальной квартире. Нас встретила незнакомая мать: приветливая, нарядная, домашняя и улыбчивая. Она суетилась вокруг стола с пирогами и другими деликатесами собственного приготовления, отдавала команды мужу, и он бежал на кухню со словами сию минуту, Санечка. А со стены на нас смотрели портреты двух красавцев: первого мужа и сына. Оба не вернулись с войны.

Бывало бежишь по коридору в машбюро диктовать очередной текст, а навстречу Вячик (так все звали Вадима Синявского): Молодец, девочка, вчера слушал тебя с большим удовольствием. Высшей похвалы не было. Однажды он пригласил меня на футбол, когда в Москве играли бразильцы во главе с великим Пеле. Это было незабываемое зрелище. Не футбол, а балет. Но ещё большим наслаждением было сидеть рядом с Синявским в комментаторской кабине и не только слушать, но и видеть, как он ведёт репортаж. Вот уж высший класс. Много было и есть известных и популярных спортивных комментаторов, но таких больше нет.

А незабвенный Юрий Борисович Левитан! Как же он был доброжелателен ко всем и во всём. Мы часто делали в то время к праздникам и юбилеям редакционные капустники, а Юрбора просили читать к ним текст. Он никогда не отказывался, пока руководство Комитета не запретило это делать главному государственному голосу. Левитан был легендой. Недаром Геббельс, знавший толк в пропаганде, так ненавидел его. А Гитлер даже заявил, что, как только войдёт в поверженную Москву, первым повесит Левитана. Знал бы он, что главный враг рейха 24-летний диктор, в сущности мальчишка, в перерыве между чтением сводок Совинформбюро скачет в холле через сдвинутые столы, чтобы размяться. Об этом мне рассказывала наш великий радиорежиссёр Роза Марковна Иоффе, наблюдавшая его ежедневно в эфирной студии Центрального телеграфа, откуда в войну шли передачи Последних известий.

А появился Юрий Борисович в Москве из Поволжья — приехал на конкурс дикторов. В жюри уже тогда была Ольга Сергеевна Высоцкая, ставшая потом постоянным партнёром Левитана у микрофона и его многолетней наставницей. Вместе с ним в конкурсе принимал участие Владимир Трегубое. Будущий главный редактор Последних известий знаменитый В.Д. в молодости тоже был голосист. По иронии судьбы Трегубов был тогда принят в стажёры, а Левитану отказали по причине ярко выраженного волжского оканья. Его это не обескуражило. Год упорных занятий, снова конкурс. И победа. Он был принят на Всесоюзное радио.

Известен и любим он стал очень быстро. Но настоящая слава, конечно, пришла к нему во время войны. Он поведал мне множество баек, связанных с этой его сверхпопулярностью. В дни больших праздников, связанных с военными датами, его разрывали на части. Он никому не отказывал и мотался по всей стране, продолжая работать в обычных сменах на радио: и днём, и ночью. Полные залы встречали его стоя, а он вновь и вновь читал старые сводки, рассказывал грустные и смешные истории.

Однажды помощник Сталина принёс прямо в студию, за две минуты до эфира, срочное сообщение, многократно правленное рукой Сталина. Перепечатывать было некогда, пришлось читать черновик с листа. Левитан вышел из студии в мокрой насквозь рубашке, которую сушили потом на батарее, прямо в дикторской. Сталин позвонил лично, поблагодарив и похвалив за чтение.

Ещё одну историю рассказал мне как-то Юрий Борисович. На какую-то годовщину его очень просили приехать в Волгоград. Первый секретарь обкома партии звонил лично и поручил его встретить своему ответственному сотруднику.

— И вот накануне отъезда, — рассказывал Юрбор, — мне звонит этот обкомовский молодец и, извинившись, что не знает меня в лицо, просит сказать какие-то приметы, чтобы встретить прямо у вагона. Я говорю, что буду в сером велюровом пальто и такой же шляпе. Через час опять звонок: извините, Юрий Борисович, а если так же будет одет ещё кто-то. Дайте какую-нибудь дополнительную примету. Говорю: у меня будет коричневый фибровый чемодан. Хорошо.

Через час опять звонок: извините, Юрий Борисович, но вдруг с такими чемоданами будет несколько человек. Тихо раздражаясь — было уже очень поздно — говорю: хорошо, я выйду из вагона и громко скажу: Смерть фашистским оккупантам!

Эту фразу в исполнении Левитана знал каждый. Он и скончался в поездке на торжества по случаю 40-летия победы на Курской дуге. Умер прямо в машине от сердечной недостаточности.

Настоящий был человек, с большой буквы. Сотням людей помогал: кому-то лекарства дефицитные доставал, чьего-то ребёнка в больницу устраивал, ветерану хлопотал пенсию, для других квартиры. Сам жил в доме на улице Горького, где внизу был знаменитый сотый книжный магазин. Жена-красавица сбежала от него после войны с каким-то бравым военным, а он так и остался потом холостым. Жил до конца с тёщей, которая обожала его, и дочерью Наташей. Их, а потом и внука Юру, любил нежно всю жизнь.

Много ли знают теперь об этих людях, много ли вспоминают о них? И не потому, что рассказать некому, а потому, что никому это не нужно. Больно.

Каждый день жизни на Маяке был заполнен встречами с людьми, поистине, великими: писателями, художниками, поэтами, артистами, композиторами, архитекторами, режиссёрами. Рассказы о них, их откровения и были моим эфиром. Всегда интересны люди одержимые, отличающиеся лица не общим выраженьем. С ними трудно. Они неожиданны. К каждому надо подобрать ключ, чтобы человек захотел перед тобой раскрыться, да ещё у микрофона. Для меня это были боги, а богов нельзя осуждать. Перед ними можно только преклоняться и благодарить судьбу за эту встречу.

В старших классах школы я очень увлекалась Маяковским, его лирикой. И, конечно, мне была совершенно непонятна его любовь к Лиле Брик, их жизнь втроём. (Дай мне последней любовью выстелить твой уходящий шаг... — так, кажется, заканчивается его стихотворение Лилечке вместо письма.)

Став журналисткой, я очень хотела встретиться с этой женщиной дома или в студии — всё равно. Долго её отлавливала и, наконец, — согласие на интервью в студии у нас, на Пятницкой. Слух о том, что к нам приходит Лиля Брик, моментально разнёсся по редакции. Всем хотелось взглянуть на эту необыкновенную женщину хотя бы одним глазком. Мы говорили с ней у микрофона и без него обо всём. О жизни, о мужьях и любовниках. О встречах с гениальными людьми и её частых поездках в Париж к родной сестре Эльзе Триоле и её мужу Луи Арагону. А ещё — о туалетах. Она всегда изысканно одевалась, зачастую вызывая даже завистливую неприязнь у окружающих советских женщин.

В холлах 3-го этажа перед студиями у нас стояли большие круглые столы, за которыми мы обычно беседовали с гостями, готовясь к записи у микрофона. Когда после интервью мы вышли с Лилей Брик из студии в этот холл, раздались аплодисменты. Это было совершенно неожиданно, но она не удивилась, восприняла как должное. На столе девочки из аппаратных накрыли чай с пирожными. Брик и в свои преклонные годы была великолепна. Некрасивая красавица, как о ней говорили: рыжие, гладко зачёсанные и собранные в пучок волосы, лёгкий макияж, великолепный костюм, уж не знаю от какого знаменитого парижского кутюрье, благоухание дорогих духов. Женщина из другого мира, образец для подражания. Она без уговоров села к столу. Посыпались вопросы. Вот что надо было записывать на плёнку. Её суждения были неординарны. Она вообще не произнесла ни одной банальности. Была вся какая-то штучная. Меня совершенно ошеломил её ответ на чей-то вопрос: что главное в отношениях с мужчиной, как его околдовать и прикнопить к себе?

— Лесть, лесть и ещё раз лесть, — ответила Лиля Брик. — Ты самый умный, самый талантливый, самый, ...самый, ...самый.

И добавила: — Самые лучшие жёны — еврейки. Тому есть тысячи примеров. Что делает большинство женщин, если муж перебрал спиртного или завёл флирт на стороне? Устраивают скандалы, пишут на работу или, того хуже, идут в партком. И что, это помогает? Умная жена сделает вид, что ничего не замечает, и прежде всего критично посмотрит на себя. Она сама постарается стать другой. Вот и весь секрет. Будьте для него загадочны и всегда неожиданны. Он будет всю жизнь пытаться вас разгадать.

...Однажды у меня был т-а-к-о-й прокол. Урок на всю жизнь. В Москву на гастроли приехал знаменитый греческий драматический театр, актёры которого имели мировую известность. Билеты были распроданы задолго до премьеры. Давали, если не ошибаюсь, Федру. Спектакль вечером, а на дневную репетицию пригласили журналистов новостных редакций газет, радио, телевидения, чтобы успели отписаться. Ну, и конечно, была здесь вся театральная Москва: режиссёры, актёры, художники. Зал был полон. После завершения репетиции, а на самом деле полного прогона спектакля только без декораций, все рукоплескали стоя.

Я написала два восторженных репортажа для Маяка и Последних известий. На Маяк ещё добавила крохотный кусочек из монолога Федры: Казни меня за подлую любовь...

И репортаж заканчивается громом аплодисментов.

У меня в тот день был ещё вернисаж и интервью с кем-то из композиторов. Успеть бы. В редакции было правило - всё перепроверить перед эфиром. Но на спектакль я, конечно, уже не успевала, да и позвонить было неоткуда.

Прихожу утром следующего дня в редакцию. Меня ещё в коридоре встречает Главный редактор Трегубое с перевёрнутым лицом, покрытым красными пятнами: зайди ко мне. В кабинете сел и, отвернувшись к окну, говорит: Греческого спектакля вчера не было, а мы даём репортаж, да ещё с аплодисментами. Посол в МИД ноту прислал. Скандал. Иди объясняться к Председателю.

Оказалось, театр в Москву приехал с киевских гастролей. Актёры прилетели самолётом, а декорации ехали отдельно в огромных контейнерах. В дороге что-то случилось — и декорации вовремя не прибыли. Спектакль в последний момент отменили. Всё это я изложила начальству, предварительно обзвонив всех, кого следует. Стыдно было ужасно.

Такого фортеля на моей памяти никогда не было, потому что не могло быть никогда. Скандал как-то уладили по дипломатическим каналам. А меня на две недели отлучили от эфира. Бегала, брала интервью у интересных людей впрок. Писала, что называется, в стол, А потом жизнь опять завертелась, пошло-поехало.

Я редко перед кем пасовала или робела. Труднее всего было с композиторами. Как вылепить радиопортрет хронометражем в полторы минуты? Изголяешься и так, и сяк, вытягивая из памяти не самые большие познания в музыке (на уровне образованного обывателя). О чём говорить у микрофона, ведь в эфире прозвучит лишь крошечный фрагмент. Но нужно было, чтобы твой герой, привыкший выражать свои чувства в музыке, сказал такие слова, которые никто другой сказать не может. Невозможно было опуститься до штампов вроде откликов на выступления партийных бонз или решения ЦК КПСС. Только о творчестве, только о сокровенном, только о его сочинениях.

Особенно трудно было с Дим. Димычем Шостаковичем. Недоступен. Хмур. Закрыт. Гений. Иногда я впадала в ступор, сидя перед ним. Он звенел ложечкой в стакане с чаем, что-то говорил. Дикция и эмоциональность речи — никакие. Смотрела на него, слушала и хотелось погладить по голове: нервный, может быть, несчастен, может, никто и никогда не говорил ему ласкового слова. Только музыка. Перед каждой встречей с ним (они были не так уж часто) у меня дрожали колени и сосало под ложечкой.

Однажды он сел за рояль, стал играть, глядя мне в лицо, и у меня вдруг потекли слёзы.

-Ну что вы, что вы, — сказал он. А я вдруг спросила: а вы когда-нибудь плакали? И он, нервно теребя пальцы, заговорил:

— Плакал однажды в Ленинграде во время блокады. Плакал от горя за страну, за свою семью и соотечественников, от того, что у меня нет приличного костюма и носки рваные, а мне выступать. Хотя, в сущности, последнее обстоятельство меня мало волновало. Я закончил тогда Седьмую симфонию, Ленинградскую, и мне предстоял концерт в нашей филармонии перед голодными, исстрадавшимися людьми. Терзающие душу воспоминания...

Господи, ведь сказал же, сказал. Какое счастье! Но уже в редакции, в монтажной, часа за два до эфира я уже плакала навзрыд. Вся запись была в браке: через каждые несколько слов — щелчок. Вызвала звукооператора, который работал со мной. Что-то с аппаратурой произошло. Он сам встал к магнитофону и ножницами вырезал все щелчки. Уж не помню точно, но их было не меньше полусотни. Плёнку протёрли, переписали — стала, как новенькая. Только ас мог проделать такую работу. Мы чокнулись каплями валокардина и расцеловались. Потом в редакции и выше столько говорили об этом интервью... Так что, бывало и такое.

Меня никогда не радовали встречи с Ильёй Эренбургом. Если нужно было авторитетное мнение о государственном, то это к нему. Наши радиоруководители его очень жаловали, а вот он журналистов — нет. Был писатель высокомерен и заносчив. Всякий раз возмущался необразованностью молодёжи: ничего-то мы не знаем, ничего не умеем, ничем не интересуемся. Звучало всё это оскорбительно. По доброй воле я к нему бы не пошла. Но задание редакции. Открывает дверь: в светло-серой вязаной кофте, какие-то листки в руках.

— Вначале я задам вам несколько вопросов: где родился Марк Шагал?

— В Витебске.

— В каком музее стоит Ника Самофракийская?

— В Лувре.

- Нравится ли вам Сикстинская мадонна?

- Она не может нравиться или не нравиться. Это шедевр.

Хмыкнул. Это всё на пороге квартиры — пропуск к телу его Величества. Меня это повергло в шок. Я была возмущена и раздражена, хотя не имела права на эмоции. Это же работа.

— Ну, проходите, — сказал милостиво.

Интервью получилось скучное и малоинтересное. Но он приказал ни одного слова не вырезать. В прихожей, подавая пальто, сказал:

— А вы красавица. И, что противоречит моим убеждениям, умная. Я считаю, что красивая женщина не может быть умной.

— Вот с этого нужно было начинать разговор, — не приминула заметить я.

— Ну, уж как вышло, так вышло. Не переписывать же теперь интервью. Что сказал, то сказал.

И вновь — о трудной работе с композиторами. Ведь сделать большую, развёрнутую передачу с музыкальными фрагментами - это одно. А мини-заметки для Маяка и Последних известий — совсем другое.

Интересно было общаться со Свиридовым и Хачатуряном. Оба — великие музыканты. И оба — загадка. Люди были выдающиеся. С ними можно было говорить часами: о жизни, об искусстве, о любви. Свиридов как-то вспомнил о том, что Повести Белкина Пушкина впервые прочёл ещё в детстве.

— Моё детское воображение потрясла Метель. Читал, а в голове звучала музыка. Я помню её и теперь. Но была она совсем не та, которую позже написал и которая теперь общеизвестна.

Свиридов — лирик с нежной, легкоранимой душой. Хачатурян — кавказский, взрывной темперамент. Однажды, уже не помню почему, мы разговаривали с Арамом Ильичём, сидя на скамейке рядом с памятником Пушкину. Это напротив дома, где жил композитор. Рассказывая о своих творческих исканиях, он вскакивал, что-то напевал, энергично жестикулировал. Садился и снова вскакивал, привлекая внимание прохожих. Речь шла о балете Спартак. Хачатурян собирался куда-то ехать. Его уже ждала машина. Но вдруг передумал и пригласил домой на чай:

— Хочу познакомить вас со своей женой, композитором Макаровой.

Он искренне переживал, что её творчество менее известно, чем его. За столом, прихлёбывая чай и громко хохоча, он рассказал трагикомическую историю.

Умер молодой, очень талантливый композитор. Его смерть потрясла всех, и в Союзе композиторов решили: хорошо бы похоронить его на Новодевичьем кладбище. Направили для переговоров в Моссовет, где эти вопросы решал специальный человек, племянника Арама Ильича, главного дирижёра оркестра кинематографии Эмина Хачатуряна. Тот представился чиновнику:

- Я Хачатурян из Союза композиторов.

Потом начал объяснять, что за замечательный человек умер и где коллеги-музыканты хотели бы предать его тело земле. Чиновник вынул из ящика стола внушительный гроссбух, полистал, поводил пальцем по строчкам и, не найдя фамилии умершего, отрезал: его здесь нет. Потом перекинул страницы и, открыв букву X, радостно сообщил: а вы — есть.

Имел он в виду, конечно, Арама Хачатуряна.

У них в Моссовете, — сказал Арам Ильич, — все мы прописаны-расписаны. И даже погост уже ждёт...

Очень я любила встречаться с Орестом Верейским. Это был тонкий и неожиданный художник-график. Интеллигентный, породистый, остро чувствующий человек. Он всегда дарил чудесные цветы и говорил: разрешите ручку.

У микрофона Маяка мы беседовали о разном. Запомнился разговор об истории графики, о выдающихся мастерах. Он с упоением рассказывал о Дюрере, который стал первым иллюстратором Библии, раскрывал тайны мастерской художника, комментируя чуть ли не каждый сюжет этой книги книг. Своим учителем Верейский называл великого русского графика Фаворского. Однажды он пригласил меня на открытие выставки работ мастера. Я никогда не забуду влажных от слёз глаз, которыми смотрел Верейский на его графические работы.

В своё время я не пропускала ни одной премьеры знаменитых ленинградских театров. И, конечно, в первую очередь знаменитого Большого драматического, где царил тогда Георгий Товстоногов. Это была эпоха. Какие спектакли! Какие актёры: Полицеймако, Луспекаев, Стржельчик, Копелян, Лебедев, Лавров, Басилашвили, Борисов, Доронина, Макарова, Шарко....

Каков был Тузенбах в чеховских Трёх сестрах:

— Какие пустяки, какие жизненные мелочи иногда приобретают в жизни значение... Вдруг. Ни с того, ни с сего. Считаешь их пустяками, а всё же идёшь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться...

— Правильно, правильно, хорошо. В этом весь Тузенбах: нет сил остановиться, - говорит из зала в микрофон Георгий Товстоногов. И, обращаясь ко мне: ведь это про нас, про нас....

А У меня мурашки по спине...

- Ну, хорошо. На сегодня хватит. Приглашаю ко мне. Моя сестра накормит обедом.

Родная сестра Георгия Александровича была замужем за великим актёром того же театра Лебедевым. После развода Товстоногова с женой она воспитывала и своих, и его детей. Была хозяйкой двух семей, благо жили они на одной лестничной клетке.

Из разговора за обедом:

— Ну, признайтесь, в какую актрису театра вы влюблены?

— В каждую.

— Ну, уж...

Я рассказала Товстоногову, что недавно прочла воспоминания многих больших актёров Малого театра: Остужева, Ленского, Южина. Меня поразило, что все они дружно костерили актрису их театра и жену наркома просвещения Луначарского красавицу Наталью Розенель. Нарком — хороший публицист, но бездарный драматург — писал пьесу за пьесой (всего около ста) специально для ненаглядной жены. Спектакли шли при полупустых залах и не выдерживали и месяца. Талантливейшие актёры были вынуждены играть в них, проклиная и автора, и его героиню. Сам же нарком Луначарский всегда сидел в первом ряду. От его имени Розенель выносили корзины цветов. Только ей.

— Так вот, скажите Георгий Александрович, неужели он, умный, интеллигентный человек не понимал, что его жена бездарна, а он такой же бездарный драматург?

— Не понимал, дорогая, не понимал. Мужчина, без ума любящий женщину, не может быть беспристрастным. Могу вам сказать по секрету, что перед вами такой же слепец. В труппе БДТ играла актриса, в которую я был без ума влюблён. Я, буквально, умирал, когда она выходила на сцену. Труппа выходила из себя. Ко мне засылали актёров, которые смели говорить мне правду. Они пытались раскрыть мне глаза, объясняя, как она беспомощна и бездарна, но при этом высокомерна, зная, что за ней Главный. Всё было бесполезно. Только когда кончилось это наваждение, и пелена спала с глаз, я стал рвать на себе волосы. Так что и с Луначарским вполне могло быть подобное.

— А вы знаете, какую эпиграмму сочинил Демьян Бедный, когда Луначарский написал свою очередную пьесу под названием Бархат и лохмотья?

Нарком сбирает рублики, одну имея цель:

Лохмотья дать для публики, а бархат Розенель.

Луначарский тут же ответил:

Ты мнишь себя советским Беранже

Но я, Демьян, не покривлю в душе:

Ты — 6, ты — безусловно ж,

Но далеко не Беранже.

— А вы, Георгий Александрович, случайно ту актрисёнку к званиям и наградам не представляли?

— Нет, слава богу, не успел. Кстати, в связи с наградами вспомнил: великую Нежданову наградили орденом Ленина. Приглашают на очередной приём в Кремль и очень рекомендуют надеть орден. Стоит она на приёме с бокалом шампанского, а к ней подходит Ворошилов. Потрогал орден на её пышной груди, чем немало шокировал, а потом говорит: что-то он у вас какой-то странный? Нежданова ответила: это он у вас какой-то странный и некрасивый. А я его рюшечками обшила. На том же приёме была и Розенель (при Луначарском) вся в бриллиантах. Сталин сказал наркому: передайте вашей жене, чтобы она себя не обвешивала таким количеством сверкающих побрякушек. А Луначарский ответил: моя жена, Иосиф Виссарионович, знаменитая актриса, и она любит бриллианты... Вот так то. Вот, что значит влюблённый мужчина.

Там же в Ленинграде со мной приключилась грустно-смешная история. Я ездила в этот город не только к Товстоногову. Там всегда были события, интересные для Маяка: театры, музеи, филармония. Всюду таланты, которые, как известно, всегда новость. По тем временам это была самая настоящая светская жизнь, а потому возила с собой самые лучшие наряды, что называется, на выход.

Однажды, так случилось, что я приехала на Московский вокзал часа за два до отхода поезда. Было время ещё на что-нибудь поглазеть, а потому чемодан решила положить в автоматическую камеру хранения. Набираю цифры, а рядом крутится мальчишка лет семи-восьми. Интересно? — говорю. — Ну, давай, я буду говорить цифры, а ты набирай. Поиграли, словом. Прихожу к поезду, открываю камеру, а она пуста. Чемодан — тю-тю. Я в милицию. Рассказала там про мальчишку.

- Ну, вы молодец, — говорят милиционеры. Мальчишка-то наверняка наводчик.

В общем, уехала налегке. Мальчишку по приметам быстро вычислили, поймали и вора, который стоял за ним. Вернули пустой чемодан. А потом меня стали без конца вызывать в Ленинград на допросы, как потерпевшую. А свет-то неблизкий. Короче, чувствую, что выпадаю из творческой жизни. А звонили-то всё по телефону Главного редактора, который уже и так рвал и метал. И в очередной раз он уже просто зарычал в трубку: нет её, уехала в командировку, в Африку, надолго.

Самое смешное, что вор этот потом из лагеря писал в редакцию письма. Обещал, когда отсидит, одеть меня, как куколку. А ещё писал, что у них передают Маяк, и когда он слышит мой голос, то радуется, как родной.

Со многими героями передач я дружила всю жизнь. Некоторых бесконечно любила, перед другими трепетала. Один из них — незабвенный Терентий Семёнович Мальцев — академик ВАСХНИЛ, полевод из деревни Мальцево Курганской области. Мальцев всю жизнь работал на земле. Растил хлеб для людей. Был дважды Героем Социалистического труда. Когда появлялся в Москве на съездах партии или сессиях Верховного Совета, за ним ходили толпы журналистов. А он, высокий, поджарый, с навеки обветренным крестьянским лицом, стеснялся всей этой шумихи.

Он прожил в трудах и заботах почти сто лет. И ни разу, даже при самых неблагоприятных погодных условиях, не оставил односельчан, да и весь Шадринский район, без хлеба. На него молились. По полям родного колхоза ходил только босиком — и ранней весной, и глубокой осенью.

— Так с землёй легче разговаривать, — говорил.

А познакомились мы в Москве. Получила редакционное задание сделать с ним интервью по поводу проходившей тогда очередной сессии Верховного Совета. Он останавливался всегда в гостинице Москва в одном и том же номере.

Звоню, представляюсь, прошу о встрече.

— Ну, чё, — говорит, — приходите завтра часика в четыре утра. Я в это время уже на ногах.

— Побойтесь Бога, Терентий Семёнович. Я в это время только спать ложусь.

— Ну, ладно. Пошутил. Приходи после шести вечера. Я уже в номере буду чай пить. Попьём вместе.

Приезжаю. Чайник уже кипит. Стоят стаканы в подстаканниках.

— Здравствуйте. У меня уже всё готово. Кладёт три ложки заварки прямо в стакан и сахара кусков шесть.

- Терентий Семёнович, я с сахаром не пью.

- Так какой же это чай без сахара? Я стаканов семь выпиваю. С бубликом. И сыт. Аж вспотеешь весь. У нас в Шадринске трактир был. Так там чай подавали с полотенцем или без полотенца. Цена была разная. Пока чай пьёшь, полотенцем утираешься да разговоры разговариваешь.

А что это ты за штуку на стол положила? — Микрофон, Терентий Семёнович.

— Убери. Я этого не люблю.

— Так он выключен.

— Ну, тогда ладно.

— Почему вы так рано встаёте?

— Так с землёй лучше раненько разговаривать, когда она только проснулась. Спозаранку-то всё лучше делается. Устанешь, в колочку зайдёшь (так в Зауралье лесополосы называют), присядешь, на деревеньку полюбуешься, птичек послушаешь — душа отдыхает. Я ведь всё пешком бегаю. В молодости задумал велосипед купить. Стал по рублю в месяц откладывать. Накопил. Купил, а ездить на нём не могу. Всё падаю. Всё село дивилось, на меня глядя — велосипеда-то больше ни у кого не было. Приезжает как-то агроном из Шадринска. Ты, — говорит, — неправильно ездишь-то. Надо ехать и вперёд смотреть, а ты всё время вниз — под колеса. Сел я, поехал, вперёд-то глядя. Так я потом совет этого умного человека ко всему прилагал: смотрел только вперёд. И в выращивании хлеба тоже.

Я к нему в Мальцево потом лет десять ездила. Умный был человек, упрямый, упёртый, как сейчас говорят. Из староверов. Сколько репортажей было сделано для Маяка, а потом фильмов и передач на телевидении.

Как-то весной приехала к Мальцеву. В деревенской школе жила. Он вдруг прибегает часов в пять утра.

— Пойдём скорее.

— Что случилось?

— Сейчас увидишь.

Привёл к дому, открыл калитку в огород, а там, за огородами — целое алое море маков. Сам посадил. Красота несказанная.

— Я ведь сам только увидел. Уже всё село обежал. Звал посмотреть на красоту-то. Да и чайку заодно попить.

Вспоминаю его и горжусь, что столько лет общалась с таким человеком: Мальцевым из деревни Мальцево. Всё вижу, как поставит он, бывало, пластинку на старенький патефон, рукой голову подопрёт и слушает, ничего не видя вокруг:

Деревня моя, деревянная дальняя,

Смотрю на тебя я, прикрывшись рукой...

Прежде у нас в редакции, когда начинался трёп о том, что было в репортёрской жизни, это называлось забытыми лентами.

Так теперь случилось, что история целой страны, имена и судьбы людей, которыми гордились из поколения в поколение, стали забытыми лентами. Так всегда бывает после исторических катаклизмов. Но пройдёт и это...

И, может быть, ещё пригодятся забытые ленты нашей общей памяти.

Ада Петрова

Домашние реликвии

У меня есть домашний музей. Перебираешь его экспонаты и вспоминаешь.

Вот клык моржа: два зверя дрались, когда на вельботе я с пограничниками приближалась к берегу. Вот ключ на старт. Маленький, толстенький с пипочкой - даже не верится, что именно он отправляет в космос огромные корабли. Кусочек камня из подземной пещеры от спелеологов. Рисунок от художника без рук, сотни фотографий с дарственными надписями от самых известных людей страны и перышко от розовой чайки. Небольшой агат с побережья Ледовитого океана. В каждой реликвии — частичка моей жизни...

Ключ на старт

Мне несколько раз приходилось быть на Байконуре во время запусков. И всегда мучилась в поисках нового, еще не открытого моими коллегами. И вот однажды, присмотревшись к жизни людей, постоянно проживающих на Байконуре, вдруг увидела его совсем по-другому. Красивый зеленый город Ленинск, где расположен центр отечественной космонавтики, вырос в пустыне, и все, кто приезжает сюда, удивляются его зеленым скверам, дворам. Но каким трудом это дается! Каждый житель здесь знает свое дерево и рано утром и вечером обязательно должен поливать его. Здесь есть ответственные за двор, улицу, квартал.

Помнится, по итогам той поездки я сделала передачу, в которой шел рассказ о тех, кого не знают, о ком не пишут, но от кого зависит успех полетов. Конечно, пригласила слушателей и в домик Гагарина и Королева, в первую школу-лицей. Самым неожиданным эпизодом в передаче стал ответ одного из руководителей космодрома. На вопрос о главной проблеме города генерал-майор ответил: роддом. Оказалось, в городе молодых ежегодно появлялись две с половиной тысячи малышей...

А вот еще эпизод на космическую тему. Помню, во время советско-немецкого полета делали мы передачу Песни над планетой по заявкам экипажей. И наши заказали А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму. Заказ мы выполнили, но не учли, что в этой хорошей песне есть слова: Который год нам нет житья от этих фрицев! И поняли это, когда все прошло в эфир...

Три месяца однажды работали с Петром Пелеховым, без единого выходного, и не было рабочего дня меньше 12 часов. За тот полет мне тогда медаль За трудовую доблесть торжественно вручили. Не часто нашего брата журналиста баловали наградами. Так что это тоже была сенсация. Но только на два дня...

А через два дня я не туда послала Брежнева. Дело было так. Пришла на смену на Маяк. В 11.00 мой обзор утренних событий. А телетайп был один. Обычно начинали с Первого лица. А Брежнев должен был вернуться из Польши. Спрашиваю: ТАСС по Брежневу был? Он вернулся? Да, отвечает редактор, на 10.30 наклеили и отправили на эфир. Я спокойно машинистке диктую, что Л.И. Брежнев вернулся в Москву и так далее. В 11.05 звонок из Франс Пресс: Действительно ли Генсек в Москву вернулся? Уверенно отвечаю: конечно. В 11.15 по агентствам зарубежным дают сообщение: Советское радио скрывает состояние своего премьера, оно сообщило, что Брежнев вернулся в Москву, тогда как он поехал на юг в свою резиденцию поправить здоровье. Я — в сводку ТАСС. Там написано: вернулся на родину... Короче говоря, спасло меня только то, что перед этим я получила медаль...

Мужской разговор

Осень 1969 года. Арктический поселок Черский. В маленькой гостинице узнаю, что завтра на ледяной остров, где разместится новая полярная станция Северный полюс-19, отправляется борт (так называют полярники самолет). Лишь поздним вечером разыскиваю начальника станции. Молодой, мужественное лицо, весь как собранная пружина. Представляюсь: Всесоюзное радио. Маяк. Хотела бы увидеть, как рождается станция на ледяном острове в Чукотском море. В ответ резкое — нет. Настаиваю. За многие командировки в Арктику привыкла к расхожему мнению: среди льдов и чисто мужской работы нет места женским капризам. Говорим серьезно, по-мужски. Резкий тон начальника станции сменяется на деловой, потом даже на уговаривающий. Поймите, для меня сейчас каждая бочка с горючим важнее рекламы. Главное — перебросить огромное количество грузов (идет перечисление напамять чего и сколько). Пока погода есть. Каждый час может быть последним. Вот обоснуемся, прилетайте, встретим, как положено. Так я познакомилась с Артуром Чилингаровым, начальником СП-19. Трудным оказался тот дрейф в Северном Ледовитом океане. В середине полярной ночи разразилась катастрофа: ледяной остров разломало. Погибла часть имущества станции. Потребовались поистине героические усилия, чтобы восстановить регулярную работу. Большая Земля ежедневно получала сводки погоды, данные научных исследований, сведения о жизни на льдине в маленьком коллективе. А радио рассказывало об этом всей стране. Много лет прошло с тех пор. А.Н. Чилингаров побывал и в Арктике еще не раз, и в Антарктиде. Потом он стал депутатом Государственной Думы, известным политическим деятелем. Но по прежнему для него Север, его люди, проблемы освоения Заполярья — больная тема, важная в его жизни и любимая. Как и для меня: все, что касается Арктики и северян, заставляет сильнее биться сердце. Видно, полярный микроб действует...

Прекрасные опасные места

Удивительный народ — полярные летчики. Вести самолет над океаном тяжкая работа. А вертолет тем более. Наш последний маршрут был из Тикси до архипелага Земля Франца Иосифа между 80 и 82-м градусом северной широты. Он насчитывает сотню с лишним островков самых причудливых форм. Был полярный день, и под лучами яркого солнца возникали перед глазами сказочные рериховские картины. Представьте: летишь и видишь, как тянутся к самолету скалы, похожие на неведомые существа, плененные льдами, в сверкающих серебром снежных одеждах. Вершины и склоны ледников прорезаны зигзагами глубоких трещин. Между ледниками белые застывшие долины. А лед океана? Гляциологи различают десятки оттенков льда — от белого До черного. А однажды во время ледовой разведки мы видели километры красного, льда. Фантастическое зрелище. Оказывается, в его поверхность вмерзли мириады маленьких рачков. Но это прозаическое объяснение тогда не уменьшило потрясения от увиденной картины.

У поэта Андрея Вознесенского есть такие строки: Опасен Север и необходим. Почему нужна эта верхушечка нашей Земли, где точно над головой висит Полярная звезда, где оба конца стрелки магнитного компаса указывают на юг, где сутки равны году, потому что здесь шесть месяцев день и полгода ночь. Сейчас, когда туда возят туристов, и, может, тысячи людей побывали в этой некогда недоступной точке, все новые экспедиции стартуют к Полюсу. И я горжусь тем, что четыре раза стояла на макушке планеты, и мне даже выдали бумагу, что я первая в мире женщина-журналист, столько раз побывавшая на Северном полюсе. Но я прекрасно сознаю, что моей заслуги в этом немного. Главные герои — это люди, фанатично преданные своей мечте, своему делу, Арктике. И еще больше я горда тем, что узнала их и могу считать их своими друзьями.

Людмила Швецова

Волшебный пропуск

Маяк — это волшебный пропуск в прекрасный мир людей, знаменитых и умных, которые слушают тебя внимательно и отвечают на вопросы обстоятельно.

Помню одно из первых интервью для традиционных когда-то праздничных репортажей с Красной площади. Передачи 7 ноября и 1 мая шли живьем, но в них включались записи именитых людей. 1970-й год, весна. Я приехала к поэту, живой легенде, Александру Безыменскому. Когда-то, на школьных олимпиадах, с пафосом читала его стихи:

Весь мир грабастают рабочие ручищи,

Всю землю щупают — в руках чего-то нет.

Скажи мне, партия, скажи, чего ты ищешь —

И голос скорбный мне ответил: партбилет...

А на студенческой практике в Магадане подарили мне первый изданный в России синий томик Марины Цветаевой. И началась для меня совсем другая поэтическая стихия.

В квартире Александра Безыменского пахло древностью и старостью. Массивное лицо его с характерными возрастными бородавками вдруг затряслось, когда я наивно сообщила певцу пролетариата, что люблю Марину Цветаеву. Поэт проворно вытащил с полки синий томик Цветаевой из известной серии Библиотека поэзии, открыл сразу на поэме Крысолов и заколотил по странице: его рукой, четким каллиграфическим почерком, были дописаны антибольшевистские строки Цветаевой.

- Вот, вот что она писала, а они печатают! — кричал Безыменский.

Интервью для Красной площади я все-таки записала, выполнила задание Редакции. Но и вывод для себя сделала: не откровенничать с незнакомыми, хотя и знаменитыми людьми.

После журфака МГУ я попала сразу на Маяк. Как и всех новичков, посадили меня на выпуск за младший стол. Подшивать копии новостей и делать погоду, то есть редактировать сообщения синоптиков. Через две недели я уже умирала от скуки, потому погоду сделала не трафаретную, а что-то типа Уж небо осенью дышало... перед цифрами. Пришел на выпуск Главный, Юрий Александрович Летунов:

— Кто погоду делал?

— Я, — растерянно.

— А тут чем вы занимаетесь?

— Дырки прокалываю, веревки продергиваю! В МГУ меня этому пять, лет учили.

В тот же день Летунов перевел меня в корреспондентский отдел. И я, ни на день не останавливаясь, делала записи, каждый раз влетая в редакцию счастливой. Что касается стихов и вообще литературы, меня от нее без лишних слов долгие годы отодвигали. Не теми, видите ли, увлекаюсь. Однажды вот Юрия Нагибина записала, а запретил его в эфире и на телеэкране сам председатель Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин, и никто не осмелился протестовать. А я записала Нагибина. Был чудный разговор на его даче в Красной Пахре, и прошло интервью на Маяке и в Последних известиях. В субботу. В понедельник звонок от начальства нашему тогдашнему Главному — Эдуарду Сорокину: почему в эфире был Нагибин?

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил Главный. Так с его и моей легкой руки восстановили в эфире писателя.

А еще в самом начале, в 70-м, я очень провинилась: в канун 8 Марта в редакции вдруг решили — женщин должен поздравить поэт. За несколько часов до эфира отправили меня к Роберту Рождественскому на Калининский проспект. И тут я с ним, лириком, опять начала о любимой Цветаевой, Борисе Корнилове, сгинувшем в 37-м. Часа два мы друг другу стихи их читали, что говорится, завелись. Вдруг я спохватилась: на эфир опоздаю. Добрейший Роберт Иванович просьбу мою выполнил быстро. Сказал: 8 Марта женщинам принято дарить подарки. Я Подарок и прочту им, стихотворение:

Замотался на работе, мне с подарком не успеть,

Я себя пошлю по почте на Кутузовский проспект...

И далее история о том, как упаковали его, написали Не кантовать и отправили. На Кутузовском собралась вся родня и отправила его назад...

В редакции в этот день работали самые авторитетные выпускающие. Но уже отмечали. Стихи им чрезвычайно понравились, и дали они их в эфир. Была суббота. А в понедельник Летунов шел за мной по коридору, громко вздыхал: уволить не могу, молодой специалист. В тот же понедельник я записала чудное интервью Елены Николаевны Гоголевой, ровесницы века, актрисы Малого театра, она с самим Маяковским в теннис, если я точно запомнила, играла. И я была прощена. А что касается не тех писателей, то когда Александр Солженицын вернулся в Россию, подарили они с женой Натальей Дмитриевной библиотечку школе. По Маяку достаточно подробно передавали имена авторов книг, оказалось — те, мои любимые, обожаемые...

Буквально через год-два-три моей работы на Маяке подошел ко мне известный журналист Константин Ретинский, заведующий отделом радиофильмов, почти заговорщически сообщил: намечается грандиозное дело, не пропусти. В 74-м году начинался БАМ, Всесоюзная комсомольская стройка. И прошла я БАМ от начала до конца. Почти до конца — в середине восьмидесятых, хотя поезда шли уже по всей трассе, стройку притормозили. На волне перестройки, как и многое другое хорошее, БАМ осмеяли, осудили. В кои-то веки в России дорогу построили. Но дуракам — по Гоголю, и это было не в жилу.

Декабрь 74-го, маленький городок Усть-Кут на берегу Лены, севернее Иркутска. Мороз под 50. Мы — я, звукооператор Сева Подкопаев и корреспондент Юности Леша Богомолов — на попутках добираемся до штаба ЦК ВЛКСМ на западном участке БАМа. В штабе нас и поселили. Сдавали первый участок дороги до поселка Звездный, 64 километра. Журналистов приехало — тьма, так что другого пристанища нам не нашлось. Зато вокруг штаба ночевали мощные фээргэшные Магирусы. Я утром выскакивала на улицу, когда машины отогревались, договаривалась с водителями доехать до Звездного. Там — на укладке, на насыпи работали герои моих репортажей.

Но первую запись на БАМе я сделала в первую же ночь: кто-то из начальников отвез меня на переправу, там провалился под воду тяжеленный Магирус, и это был лирический репортаж про ночь, звезды, тайгу, о том, как скрипит снег под ногами, и на бело-черном пространстве ярким факелом высвечиваются оранжевые Магирусы. БАМ — это молодость, это риск, это острота чувств. БАМ — это любовь, как пелось под гитару, это страсть и ответственность.

Именно на БАМе я стала профессионалом. Представьте, что вам каждый день надо передавать в редакцию репортажи. С новостями и живыми голосами участников событий. Представьте, что за репортажем вам нужно проехать десятки километров по бездорожью (от 2-х до 4-х часов), записать, вернуться по тому же бездорожью, мало-мальски смонтировать на записывающей технике (тогда это были магнитофоны Награ и оператор в придачу) проехать еще на узел связи километров 20 по городу, вытянутому вдоль реки Лены, и передать репортаж в Москву. На языке классика радио Константина Ретинского это называлось — готовить к событию. Мое ноу-хау: так как своего транспорта у нас не было и достать его в той ситуации было невозможно, я звонила в милицию и просила отвезти нас на узел связи, у нас дорогая аппаратура (действительно),и за ее сохранность мы не можем отвечать. (А вы представляете, север Иркутской области, еще не закрыты лагеря, в городе бичи, расшифровка бывший интеллигентный человек, ныне бомжи.) Милиция шла нам навстречу — замечательные люди, да и с московской прессой им было интересно познакомиться. В каких только спецмашинах с решетками мы не покатались и в Усть-Куте,и в Тынде, и в Нерюнгри, и в Ургале — столицах БАМа.

Подробно — о первом переданном в редакцию репортаже. Наутро после ночной записи на переправе отправила я в Звездный друзей Севу и Лешу. В Магирусе, кроме водителя, могут ехать еще двое, на следующем поехала сама. Наша машина застряла, долго ее вызволяли, так что в Звездный я попала часа на два позже. Звездный — это пять тысяч жителей. Коллег своих найти мне не удалось. Наивно решила, что они могут быть на укладке, в километре от поселка, там собирали последние звенья рельсов. Пошла туда — мороз, тьма непроглядная, справа тайга, слева насыпь. Иду и реву. Страшно — вдруг волк из леса или бич. Слава богу, на первый пуск отправили сотни милиционеров. Они-то и обнаружили меня, и машину остановили, и велели до Усть-Кута довезти с остановкой на укладке. Без аппаратуры мне там нечего было делать. С Севой и Лешей мы встретились вечером в родном штабе комсомола. Кстати, он загорелся, и ребята помогали вытаскивать ценные документы. А в тот вечер для перегона пригодился ночной репортаж.

За 10—12 лет на БАМе были репортажи о пуске мостов и из стрящихся тоннелей (по записке тогдашнего начальника Главтоннельметростроя Юрия Анатольевича Кошелева меня пускали во все, даже в опаснейший Северо-Муйский), интервью в воздухе с вертолетчиками, в поездах с машинистами, всюду. Талантливый Николай Нейч, с которым мы месяц провели на стации Куанда Читинской области, где произошла стыковка рельсов всей магистрали (там нам даже оборудовали студию), нашел интересный ход: высовывался из окна студии и вещал: а сейчас Л.С. взбирается на насыпь, Л.С. говорит с мостовиками, Л.С. пролетает надо мной (шум вертолета). В общем, начала и концы, а это самое важное, как начать и чем закончить. Репортаж из Кодарского тоннеля мы вели с ним с двух сторон, Коля придумал, кричал мне навстречу: Люда, где ты!? Эхо в тоннеле. И это всем понравилось. Помню, ехали мы с Кодарского тоннеля к себе в Куанду на стареньком разбитом автобусе, был страшный холод, и чтобы как-то согреться, я два часа читала стихи. В тот день, как рассказывал потом друзьям гордец Нейч, он меня наконец зауважал.

А первый поезд по всему БАМу через полгода мы встречали в Тынде с Александром Жетвиным, он был начальником отдела выпуска на Маяке, и никаких проблем с перегонами репортажей и временем эфира у нас тогда не было. Вообще, это было счастливейшее время: в Тынде не надо было после праздничных репортажей ехать назад часами, возвращаться на узел связи, без банкетов с их теплом и спасительным после напряжения опьянением, чтобы передать репортаж в редакцию.

Когда всех причастных и причастившихся награждали за БАМ, нас в списке не было. Редакция забыла подать представление. Но интеллигентный Главный редактор Эдуард Сорокин извинился. Вскоре мне служебную командировку в Чехословакию оформил, это была моя первая поездка за рубеж. Лучше весенней Праги я ничего затем не встречала, да и сыну Мише-фигуристу полную экипировку для фигурного катания там приобрела. А вскоре и награда нашла героя — вручили мне медаль За трудовую доблесть. Любопытно, что раньше меня ЦК ВЛКСМ наградил памятным знаком с той же формулировкой. Короче, есть женщины в русских селеньях!..

На Маяке есть и были люди, всю жизнь занимавшиеся одной только любимой темой. Например, Марина Новицкая — театром и архитектурой. И они достойны всяческого уважения. Но это от характера зависит. Я — другая, во всем мне хочется дойти до самой сути. Вера Щелкунова, перейдя с корреспондентской работы в начальники, отдала мне музыку, которой занималась (почему-то литературу так мне и не поручив). Несколько лет, до съезда Народных депутатов, когда в бригаду по освещению его и всех демократических перемен включили В. Щелкунову, О. Василенко, А. Рувинского, М. Новицкую, А. Никифорова и меня, я записывала в Большом театре и музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, БЗК и в зале имени Чайковского гениев. По-моему, единственное интервью на радио Альфреда Шнитке после первого его инсульта, беседы с Евгением Светлановым, Валерием Гергиевым, Майей Плисецкой, Родионом Щедриным, Юрием Башметом, Владимиром Спиваковым, Владимиром Васильевым, Екатериной Максимовой, молодой Ниной Ананиашвили и так далее...

Потом была перестройка, поездки с М. Горбачевым и затем с Б. Ельциным по России, съезды, сессии Верховных Советов СССР и России, отстранение от эфира В. Щелкуновой, А. Рувинского и меня за ярко выраженное свободолюбие, потом возвращение в Кремль после провала путча... А однажды я сама не выдержала. Как вы надоели с вашими интригами! — сказала я в перерыве заседаний Верховного Совета России в Белом доме, и ушла снова в панорамы, в передачи На рубеже веков. Россия. Люди, Век 20-й, век 21-й, Знаки. В конце концов, выпросила я и любимую с детства литературу. И вновь дорогие мои — Борис Васильев, Даниил Гранин, Валентин Распутин, Андрей Битов, Владимир Маканин, Вячеслав Пьецух, Евгений Евтушенко, Олег Чухонцев, Владимир Костров — великая русская литература. Журналы Новый мир, Знамя, Октябрь. Жаль только, что общение с ними свелось до трех минут в эфире. Но таков формат Маяка — новости и музыка. Эфир не жалеют нынче только для богатеньких Буратино из шоу-бизнеса, таково время. А великие наши современники — они прорвутся, за ними не только сегодня, но и завтра. Ими сильна Россия. И счастье мое в том, что я не только любила их всегда, но и имела честь говорить с ними.

Людмила Семина

Я—Заря 25

Кедр! Я — Заря один, буду вам транслировать команды...

Увы, мало кто из нынешнего поколения, знает, какую роль для истории нашей страны и всей планеты значили эти слова и позывные, произнесенные 12 апреля 1961 года. Кедр — это позывной первого космонавта Земли — Юрия Алексеевича Гагарина. Заря один — главного конструктора Сергея Павловича Королева. Ну а Заря 25 — наш журналистский позывной, с которым радиостанция Маяк не расставалась почти 40 лет. Почти — это, увы, утопленный орбитальный комплекс Мир, редкие полеты наших транспортных кораблей Союз, и теперь в сеансах связи чаще слышишь позывные Центра управления полетами в Хьюстоне, чем наши...

У радиостанции Маяк к космическим делам особое и трепетное отношение. Дело в том, что один из создателей Маяка и первый главный редактор программы Время — Юрий Александрович Летунов еще в начале шестидесятых годов прошел подготовку на летчика-космонавта и был в очень хороших отношениях с СП — так в узких кругах называли Сергея Павловича Королева. Потом были многие, но самые лучшие редакционные журналисты: Ю. Фокин, В. Панарин, П. Пелехов, С. Железняк, Л. Лазаревич. И последний из могикан — ваш покорный слуга В. Безяев. Были в нашей команде еще две прелестные дамы: Л. Швецова и Л. Сеченова, но в основном у них были редакторские обязанности. Работали у нас и замечательные технари, без которых никакой эфир был бы просто невозможен, — из ЦУПа ли, с космодромов, из Звездного городка. Особый талант был у П. Норовлева, которого, несмотря на возраст, все называли просто Петя. Впрочем, и самый талантливый из нашей плеяды и мой долголетний учитель и наставник П. Пелехов, тоже был для всех просто Петя. П. Норовлев был замечательным звукооператором, он мог обеспечить связь куда угодно и на чем угодно. Он умудрялся в голой степи отремонтировать и наладить что угодно и без всего, что угодно.

Никогда не забуду его огромный, побитый и потертый походный чемодан, где было столько заветных деталей, соединительных кабелей и запасных микрофонов. Кто, как ни запасливый Петя, спас нас в Аркалыкской степи, когда было минус 45 и ядреный казахстанский ветерок, от обморожения во время посадки А. Викторенко, А. Сереброва и первого японского космонавта Т. Такиямы.

Во время посадки мы встречали спускаемый аппарат еще в воздухе, на предельной для вертолетов высоте. Обычно мы работали с коллегами и друзьями из программы Время, среди которых были и наши бывшие маячники. Через иллюминатор много не снимешь, и мы наблюдали за ходом посадки через открытый люк: при соответствующей температуре за бортом...

Очень скоро мы заметили, что наши лица странно побелели, и если бы не запасливый и заботливый П. Норовлев, у которого нашелся необходимый крем, какие были бы последствия, не трудно представить...

Вообще, мне хочется выделить этот полет по многим причинам. Он был первым для нас коммерческим. Одна из японских телевизионных компаний, чтобы отметить, свой юбилей и соответственно сделать рекламу, подарила нам 40 миллионов долларов. Еще за год до старта, на очередном запуске они провели грандиозную репетицию будущего шоу. Я впервые лично увидел двух самых знаменитых японок — тезок Иоку Оно и Иоку Леннон.

Когда наши гости впервые попали на знаменитый Гагаринский старт, там устанавливали ракету. Они — вопрос за вопросом. Мол, можно посмотреть на ваши лазерные дальномеры? Есть такое понятие, как точка прицеливания. Ракетоноситель не должен никуда отклоняться, чтобы улететь туда, куда надо. А у нас их нет.

Космодром строили практически сразу после войны. До сих пор к старту ведут рельсы с клеймом 1937 года. С первого зэковского БАМа. Наши специалисты решили тогда проблему точной установки ракеты и ее прицеливания с чисто русской гениальной простотой. На фермах обслуживания, которые обхватывают и держат космический аппарат, создана система противовесов, которые выравнивают все сами.

Выходит солдатик в строительной каске с теодолитом, проверит и докладывает: Отклонение ноль! Ох, как поразились наши гости.

Японцы, кстати, поставили условие: одна из телекамер обязательно должна снимать момент зажигания и отрыв корабля от стартового стола. Причем с нижней точки, так называемого газоотводника глубиной в 50 метров.

Им объяснили, что в считанные секунды камера сгорит. Японцы согласились на любое время. Я много лет вел эти репортажи, а наше рабочее место в степи было далеко впереди перед укрытиями и трибунами, всего в паре сотен метров от старта, и видел это феерическое огненное зрелище.

Летом очень жалко было голубей. Между запусками они тысячами там вили гнезда и их ошметки вылетали в этом огненном валу... Но вернусь к телекамере. Она отработала положенные секунды. Но оказывается, не сгорела — разве наши Кулибины могли допустить, чтобы Бетакам стоимостью в четверть миллиона ушел в никуда, при нашей-то нищете?

Японцы первыми рассказали и даже показали в прямом эфире то, о чем у нас было не принято говорить. Космонавты — люди суеверные. Есть у них гласные и негласные традиции. К примеру, за день до старта — обязательный просмотр фильма Белое солнце пустыни и сходить по-маленькому на колесо автобуса, везущего их к старту, и на колючую проволоку вокруг закрытой территории. Причем независимо от пола и гражданства.

Сколько же интересных историй могли бы поведать космические журналисты Маяка! В какие только ситуации они не попадали! К примеру, какая-то неудача. Генеральный конструктор и члены Госкомиссии выходят из своей особой комнаты в Центре управления полетами. Лица озабоченные: чего и как наверх докладывать?! А определенные люди им на ушко: А Маяк все уже сообщил... И на вынужденную посадку в самолете шли, мёрзли в Плесецке или сутками замерзали в замороженной из-за аварии на ТЭЦ гостинице Центральной на Байконуре. Летом же там такая душегубка! Бетонная коробка раскалялась так, что мокрая простыня высыхала за несколько минут. А какая там вода... Забудешься, выпьешь из водопроводного крана, и до Москвы можешь не долететь: дизентерия.

Да и песни на космодромах не всегда веселые поют:

Дымилась, падая, ракета,

И убегал во тьме расчет.

Кто хоть однажды видел это,

Тот больше к ней не подойдет...

Повторюсь, что обычно в прямом эфире мы вели репортажи, в голой степи в нескольких сотнях метрах от ракеты. Ближе к ней был только телевизионный оператор. Если было тепло, то хлебом и сахаром начинали выманивать из нор многочисленных тушканчиков. Заметив их трапезу, начинали появляться змеюки: не самые маленькие и не самые приятные... На одну я чуть не умудрился наступить. И тут же в небе начинали парить огромные орлы. Удивительная природа, а тут команда из Москвы: Ребята, давайте техпробочку проведем! И пошла привычная работа.

Казалось бы, ракеты все одинаковые, но каждая взлетает по-разному, у каждой свой характер. Одна стремительно уносится ввысь, как пробка из бутылки шампанского. Другая — может зависнуть на небольшой высоте. Покрутится вокруг своей оси, а у нас внутри в эти мгновения все холодело — а вдруг?! А затем, не спеша, уходила в космос.

Самые впечатляющие старты у тяжелых Протонов и Бурана — увы, единственный. С этим событием у нас особые воспоминания. Система Энергия — Буран — уникальная. Представьте себе махину весом более двух с половиной тысяч тонн. Грузовой железнодорожный вагон, к примеру, перевозит 60 тонн грузов. Взлетал Буран с переоборудованного стартового комплекса легендарной, но так и не полетевшей, нашей лунной ракеты Н-1. Не меньшей махины. Высота ферм обслуживания почти 150 метров.

Тот репортаж мы вели с Леонидом Лазаревичем. Работа многочасовая: старт, затем освещение полета на орбите и, наконец, посадка самого Бурана. Кстати, в автоматическом режиме, чего не могут делать американские шаттлы. И система спасения экипажей на наших кораблях, в отличие от них, тоже имеется. Буран и сейчас более чем актуален и современен и мог бы заменить или хотя бы подменить американские челноки для достройки международной космической станции, а не стоять в парках в качестве аттракционов. К полету Бурана мы долго готовились, как вдруг указивка сверху: вести репортаж с задержкой в 10 минут. Конкретно она поступила от тогдашнего секретаря ЦК КПСС О. Бакланова. Даже не зная наших технологий, вы можете задать резонный вопрос: можно ли рассказывать о футбольном матче с задержкой в 10 минут. Это пересказ, а не рассказ о событии. За это время пропадут эмоции, без которых невозможен настоящий репортаж, будут пропущены какие-то детали события. Мы были в шоковом состоянии, и тут наше руководство принимает смелое и верное решение: Ребята, потихоньку начинайте работать, как договорились... И мы, по-гагарински, поехали. Тогда страной руководил М.С. Горбачев. В этот день он был в Орле. Включает в назначенное время телевизор, а — ничего. Мало того, что на Байконуре была отвратительная погода с плохой видимостью, у наших коллег-телевизионщиков начались проблемы с подачей сигнала, а проще говоря — что-то случилось с радиорелейной линией. Мы работали по другим каналам связи.

Михаил Сергеевич в недоумении, естественно, позвонил Председателю Совета министров СССР Николаю Ивановичу Рыжкову. Мол, где репортаж, что происходит с Бураном? Тот, в свою очередь, стал пытать товарища О. Бакланова, и тут, произошло то, чего мы не ожидали. Товарищ Бакланов радостно доложил, что Маяк в прямом эфире все рассказывает... Правда, не добавил про свой запрет...

Никогда не забуду ночь, когда мне в прямом эфире, из Центра Управления полетами, пришлось топить орбитальный комплекс Мир. Если бы вы видели глаза пожилых и молодых людей со звездами Героев на груди. Они рисковали на орбите, а здесь плакали.

Были и приятные истории. Как-то во время одного из стартов — помните голос информатора: 10 секунд полет нормальный. 20 секунд полет нормальный... — с борта прозвучало: Передаем привет Володе Безяеву и всем дорогим радиослушателям Маяка.

Не любимым генералам, а нашей радиостанции! Все бывает в нашей истории. Но я надеюсь, что позывной Я — Заря 25 вновь зазвучит в эфире во всю мощь.

Владимир Безяев

На подъеме

У каждого события есть свой цвет, запах и, пожалуй, даже вкус. Судебные процессы пахнут пылью коридоров и протоколов заседаний, митинги и забастовки — галдящей толпой, с цветастыми знаменами и стуком башмаков по тротуару, Норд-Ост — мокрым черным асфальтом, ледяным дождем и еще чем-то серым, душным и обволакивающим.

Мое первое серьезное задание пахло морским холодным ветром, снегом и льдом. Это была поездка в Мурманск на операцию по подъему подлодки Курск. Меня командировали на несколько дней, а вышло так, что я застрял там почти на месяц. В октябре температура на Кольском полуострове опускается до минус десяти — и, надо сказать, что мурманские минус десять — все равно что московские минус двадцать, главным образом из-за сильного ветра и большой влажности. Вдобавок гостиница, где я жил, еле отапливалась, а горячей водой там называлось нечто теплое, тонкой струйкой сочившееся из крана. Так что в первый же день я здорово простудился. Впрочем, времени болеть и скучать там не было. Вся страна тогда с замиранием сердца следила за операцией по подъему Курска, и информацию в Москву надо было передавать чуть ли не каждый час. Только на один день удалось отвязаться от эфира, когда журналистов повезли в Снежногорск. Там расположен завод Нерпа, куда должны были доставить Курск. Дорога шла вдоль Кольского залива, где много военных баз, и сопровождающие нас сотрудники службы безопасности все время следили, чтобы журналисты, не дай бог, не сфотографировали какой-нибудь секретный объект.

Когда добрались до территории завода, нас попросили сдать мобильные телефоны. Наконец мы попали в святая святых — заводской док. Курск еще лежал на дне, а его место пока занимала другая субмарина, вернее, ее остов. Огромная черная труба, при взгляде на которую трудно было понять, как она вообще могла держаться на воде. Иностранные журналисты тем временем достали припасенные заранее пробирки и бросились набивать их землей и мелкими металлическими обрезками от подлодок. Мы сначала не поняли зачем, а потом вспомнили, что иностранцев больше всего интересовал радиационный фон в районе гибели Курска, и пробы они собирали для своих лабораторий. Среди российских корреспондентов я обладателей пробирок не заметил.

Впрочем, это частные мелкие подробности. Из тех дней я помню в основном только бесконечное ожидание — когда же поднимут лодку. Сроки операции переносились вновь и вновь, и казалось, что это уже никогда не кончится.

Вечерами все собирались в гостиничных кафе. Надо заметить, что журналисты, работая в Мурманске, разбились на небольшие компании, внутри которых все охотно делились информацией друг с другом, не думая о том, что выдаешь сведения своему конкуренту. Но одна компания никогда не стала бы делиться информацией с другой. Причем я даже сейчас не могу вспомнить, по каким признакам формировались эти клубы репортеров.

Тем временем день подъема Курска приближался. Накануне вечером нам стало известно, что будут поднимать, скорее всего, утром. Я пошел в гостиницу, лег спать, а где-то часа в три ночи меня разбудил телефонный звонок: Коля, начали, через пять минут ты в эфире. Я едва опомнился, сидя на кровати в гостинице, начал рассказывать о подъеме подлодки, хотя на тот момент мало кто вообще что-либо знал. Не было известно, что в это время происходит там, в Баренцевом море, а многие даже сомневались, что операция действительно началась. Отработав эфир, я помчался в штаб операции, и, начиная с трех ночи до глубокого вечера каждый час, а иногда и каждые полчаса передавал в прямой эфир всю информацию, которую знал, так что к последнему информационному выпуску Новостей успел охрипнуть. Сейчас тот день вспоминается как какой-то один большой выпуск Новостей, который никогда не кончится. А когда операция завершилась, я ощутил что-то вроде опустошения. Так всегда бывает после больших событий, связанных с сильными эмоциональными переживаниями. Так было и после Норд-Оста, и после 11-го сентября. Ты словно бежишь, несешься куда-то сломя голову, а потом раз — и пусто. Твоя финишная линия позади, и ты ее даже не заметил. Все кончилось, работа выполнена, и так до следующего события, в которое вновь окунаешься с головой, забывая обо всем, что не имеет к нему отношения.

Николай Осипов

Мои герои

Солдат-генерал

Страна готовилась к годовщине Дня Победы. Готовилась и редакция Маяка. Я должна была найти исключительную личность и взять интервью.

Кинохроника документального фильма об историческом Параде Победы 24 июня 1945 года сохранила редкие кадры. Торжественно-молчаливо застыли сводные полки, представлявшие все фронты и флоты Вооруженных сил нашей страны. Бьют часы на Спасской башне. Звучит многоголосое ликующее Ура!. По брусчатке, четко чеканя шаг, идут воины-победители. Впереди — молодой, сильный, очень высокого роста, гордо шагает командир роты знаменосцев 4-го Украинского фронта Герой Советского Союза Петр Андреевич Горчаков. Он прошел Великую Отечественную войну с первых ее дней. Дослужился от солдата до генерал-полковника. Окончил Военно-политическую академию имени В.И. Ленина. Был членом Военного Совета. Возглавлял Политуправление Ракетных войск стратегического назначения.

И вот я сижу в его уютной московской квартире. На столе — фотографии, документы, письма.

— Боевое крещение я получил на станции Брасово, что южнее Минска. Там меня тяжело ранило. Хирург говорил: Отвоевался. Но, пролежав несколько месяцев в госпитале, вернулся в строй. Вместе с другими частями и дивизиями мы освободили 180 населенных пунктов, форсировали реки Сейм, Десну, Днепр. При освобождении Киева меня снова ранило: 32 осколка, из которых 27 удалили, а вот пять остались. В госпитале я узнал, что мне присвоено звание Героя Советского Союза.

После выздоровления комиссар полка Петр Андреевич Горчаков прошел с боями Украину, освобождал Польшу, Чехословакию... Он кавалер двух орденов Ленина, двух орденов Боевого Красного Знамени, пяти орденов Красной Звезды, трех орденов Отечественной войны первой степени, других высоких наград России и европейских стран.

Королева небес

По Маяку прошел мой очерк о легендарной женщине Марине Попович. Я спросила её: Что такое полёт? И она ответила: Полёт — это зов души, поиск новых возможностей. Это когда руки твои — словно продолжение крыльев, и ты полностью сливаешься с самолетом, в одном ритме с мотором бьется твое сердце.

Летчика-испытателя первого класса, кандидата технических наук, полковника М.Л. Попович нередко называют королевой небес. Она — единственная в мире летчик, установившая 101 мировой рекорд на самолетах различных типов.

Дорога в авиации нелегкая. И у Марины были случаи критические, отчаянные: когда при разгерметизации кабины теряла сознание, когда без единого, казалось бы, шанса на спасение уходила на второй круг на самолете, буквально набитом танками... В рубашке я родилась, — улыбаясь, говорила. Порой удивляешься, откуда у нее такая сила воли, мужество. И не только это. Она — любящая мама, бабушка; пишет книги, прекрасно поет; зажигательная женщина в компании.

Врач-силач

Героем Маяка стал и Валентин Дикуль, в прошлом известный российский силач, а затем руководитель Медицинского реабилитационного центра.

— У нас особо тяжелые больные, — говорил он, — спинно-мозговая травма, детский церебральный паралич. Мы возвращаем людей к жизни. Здесь очень важно, чтобы человек, попавший в беду, поверил в себя.

А все началось с цирка. На одном из представлений вдруг оборвался трос, на котором крепилась трапеция. И юный гимнаст упал на манеж с 13-метровой высоты. Врачи вынесли приговор: перелом позвоночника. Никогда не сможет ходить. Семь лет в инвалидной коляске. Но верил, что природа наделила человека огромными возможностями. И решил бороться. Изучил каждую мышцу, каждый нерв; короче говоря, прошел медицинскую школу. Придумал свою систему реабилитации. И поставил себя на ноги. Стал известным силачом. Два 45-килограммовых шара одновременно перекатывал по телу через руки и грудь; Одерживал на разрыв два легковых автомобиля, которые пытались разъехаться.

А потом В. Дикуль решил помогать встать на ноги, в прямом смысле этого слова, и другим людям — спортсменам, автогонщикам, детям с заболеванием Церебральным параличом. Валентин Иванович Дикуль свято верит, что нет предела человеческим возможностям.

Не только хирург

Когда вела на Маяке Специальный медицинский выпуск, встречалась с врачами, профессорами, народными целителями.

Борис Васильевич Петровский. Академик. Создал Научный центр хирургии Российской Академии медицинских наук и более 30 лет руководил кафедрой. Здесь он сделал первую в нашей стране операцию по пересадке почки. Здесь были проведены первые операции по поводу кардиоспазма, аневризма сердца, первая операция с применением искусственного кровообращения.

Узнав, что я из редакции Маяка, не раздумывая, согласился дать интервью.

— Жизнь хирурга очень сложная. Я всегда боролся за высокую мораль. И воспитана она была моим отцом, служившим земским врачом в больнице Ставропольской губернии. С детства у меня была мечта стать хирургом. Обучаясь в университете, много внимания уделял именно хирургии и, будучи студентом, делал первые несложные операции. Работал я и санитаром на Скорой помощи. А со временем стал главным хирургом Кремля. Оперировал много и многих. Работал вместе с выдающимися отечественными кардиохирургами Бакулевым и Бураковским. Испытывали мы немало трудностей, но уверен, что пользу государству принесли большую. Об этом я рассказал в своей философско-мемуарной книге Человек. Медицина. Жизнь.

Русская мама

В Научно-исследовательском институте педиатрии, многие годы возглавляемом академиком Митрофаном Яковлевичем Студеникиным, меня всегда встречали радушно. Врачи разных специальностей принимали участие в Специальном медицинском выпуске. Особенно радиослушатели были благодарны за полезные медицинские советы педиатру, заслуженному врачу России Антонине Семеновне Корольковой. Нередко в разговоре со мной она вспоминала свои молодые годы и начало Великой Отечественной войны, когда ей пришлось возглавить эшелон с беженцами.

— В нашем вагоне, — рассказывала доктор, — было 40 женщин и 45 детей. Дни и ночи мы ехали под бомбежкой, над нами гудели, трещали стрелявшие, горевшие самолеты. И все были в таком шоковом оцепенении, что за трое суток ни взрослые, ни дети ни разу не произнесли ни одного слова, никто не попросил пить или есть. Во время большого налета поезд останавливался. Раздавалась команда: Быстро в лес! И все женщины, крепко прижимая к себе детей, выбегали, старались укрыться от бомбежки. Но раздавалась команда садиться, и все снова, ни на секунду не отпуская от себя детей, бежали к поезду. Так было трое суток! И все — молча... И вдруг, однажды, на четвертые сутки мой сыночек (ему было два года), узнав девочку, с которой бывал в яслях, громко ойкнул: Мама, — Лилика! Это был первый возглас, первые человеческие слова, которые словно прорвали гнетущую завесу молчания. Люди словно очнулись, зашевелились, заговорили. Но никто ни на что не жаловался. Это была война...

А потом, уже в мирное время, у врача А.С. Корольковой была командировка в Китай. Здравствуй, советская тетя! — обращались к ней на улице Пекина совсем незнакомые черноглазые ребятишки. Молодого доктора из России полюбили. В общении ей всегда помогала добрая улыбка. Это лучший международный язык, — говорила А.С. Королькова. В честь знаменитого русского доктора Антонины Семеновны (так значилось в приглашении) в посольстве был устроен прием. А провожали ее в Россию цветами — весь вагон, включая и ресторан, был ими украшен.

Воля поэта

Герои Маяка — это люди с прекрасной душой и необычной судьбой. Их много, о всех не расскажешь. Я брала интервью у героя Великой Отечественной, известного поэта Эдуарда Асадова. Читала его стихи по Маяку. Во время боевого сражения на Северо-Кавказском фронте Эдуард Асадов был тяжело ранен и потерял зрение. Ему было тогда всего 20 лет. Как жить дальше, если ты любил солнце, небо, лес, если ты писал стихи? И бой его продолжался всю жизнь. Поэт боролся с недугом, с неудачами, закалял волю, чтобы взлететь вверх. Он говорил мне: — Главное заключается в том, что я любил, верил и страстно желал набрать высоту. И не меньшую, чем у самых-самых крылатых птиц. А перебитые крылья — это еще не конец. Конец — когда перебита воля.

Потомки великих россиян

Приходил к нам в редакцию Маяка военный летчик, писатель Иван Спиридонович Рахилло. Он был знаком с Чкаловым, Горьким, Маяковским, Светловым, Вересаевым, Есениным. Один из его друзей — потомок великого русского поэта М.Ю. Лермонтова, его правнучатый племянник подполковник Петр Николаевич Лермонтов! — Мы встречались с ним, — говорил в своем интервью И.С. Рахилло, — на заснеженных вершинах Кавказа среди тачанок, дымных костров, под цокот конских копыт. Стояли с обнаженными головами перед домиком под Машуком, откуда в последний раз Михаил Юрьевич Лермонтов отправился на дуэль и куда его, уже убитого, привезли друзья. В гражданскую войну Петр Николаевич Лермонтов был заместителем командира кавалерийского полка, а в Великую Отечественную — начальником штаба авиационного истребительного и штурмового полка. Принимал участие в боях за Москву, Ленинград, Сталинград. И всегда в его походной сумке был старый потертый томик со стихами М.Ю. Лермонтова.

А однажды к нам на Маяк приехал Президент Шаляпинского центра Юрий Иванович Тимофеев. Он знал детей великого артиста, с некоторыми встречался в Москве, в Италии, поведал много интересного, показал редкие фотографии, афиши. Ю.И. Тимофеев рассказал по Маяку о шаляпинском движении, которое началось в 60-х годах XX столетия, а зачинателем его была дочь великого певца Ирина Федоровна Шаляпина.

— Наш межрегиональный Шаляпинский центр, — говорил он, — насчитывает 10 отделений по России, а также в Латвии, на Украине, в Грузии.

Шаляпинцы встречаются с потомками певца, работают в архивах, открывают выставки, организуют музыкальные вечера, фестивали, конкурсы. С 1994 года одна из детских музыкальных школ в Москве носит имя Ф.И. Шаляпина, где юные музыканты и вокалисты приобщаются к культуре через творчество великого артиста.

Рассказывая о детях Ф.И. Шаляпина, Ю.И. Тимофеев сказал: Каждый выбрал свою жизненную дорогу. Так, сын Борис Федорович стал известным художником. Он жил в Америке, и после его кончины семья передала много картин в дар московскому музею им. Ф.И. Шаляпина. Другой сын, Федор Федорович, был киноактером в Голливуде. Дочь Ирина Федоровна — драматическая актриса, снималась в кино. В архиве Межрегионального Шаляпинского центра имеются неизвестные зрителям кадры с ее участием, которые не вошли в фильм Цветы запоздалые. В год 130-летия со дня рождения Шаляпина (2003) в Крыму, в Судаке проходил Международный фестиваль оперного искусства, посвященный памяти певца. Туда прилетала из Италии его дочь Марина Федоровна. В течение всей речной навигации шаляпинцы организуют на пароходах тематические концерты. И звучат над речными просторами молодые голоса, исполняющие арии из опер, романсы, песни, которые любил и пел Ф.И. Шаляпин.

Родные березы

Моя встреча с Людмилой Зыкиной проходила за кулисами театра эстрады. Она говорила: Очень хорошо пела моя бабушка Василиса. У неё я многому научилась. Как-то я спросила её: а что такое Родина? Бабушка потуже завязала платок на голове, расправила складки на кофте и, обняв меня, сказала: Родина внученька, эта березка, что растет под окном. Это земля у порога...

Николая Сличенко я тоже записывала для Маяка. Мальчик из табора, поднявшийся до театральных высот, создавший и возглавивший театр Ромэн. Тяжелый след оставил в душе тот страшный день, когда на глазах его фашисты расстреляли отца. И как же надрывно-рыдающе звучит голос певца, когда он поет родные, народные песни цыган. Словно пропускает их через душу, сердце, разум. Сколько обаяния, эмоциональности, вдохновения! И неудивительно, что на гастролях во Франции восхищенные его выступлением парижанки на руках несли артиста со сцены. Николай Сличенко объездил с концертами весь мир. И каждый раз, — говорил он, — возвращаясь в Россию, на родину, кланяюсь ей с сыновней благодарностью.

Так и я, став журналистом, войдя в прекрасный творческий, дружный коллектив Маяка (а он действительно был таким!), благодарна судьбе, ибо другую жизнь себе не мыслила и не желала бы.

Рената Сафронова

Воспоминанья слишком давят плечи...

Все последние месяцы 1968 года меня мучил ежедневный ночной кошмар, который помню в деталях и сейчас: прихожу утром на Пятницкую, показываю милиционеру удостоверение, а он забирает его и говорит, что я теперь здесь не работаю. Пробуждение было ужасным и только с одной мыслью: как же теперь жить...

Тогда я только пришёл на Маяк. Причём пришёл уже с хорошим жизненным багажом: работа на заводе, служба в армии, учёба в институте, а, главное, имелся практический опыт профессиональной журналистской работы корреспондентом Последних известий Приморского радио, а позже спецкором радиостанции Тихий океан в районах плавания дальневосточных рыбаков и моряков.

По нынешним временам такой биографии с лихвой хватило бы на несколько начинающих сотрудников Маяка, а тогда меня взяли лишь младшим редактором отдела выпуска. Обязанность была простая: срывать с телетайпа ленту с прогнозом погоды, диктовать эту информацию машинистке, убрав предварительно все служебные пометки и явные стилистические и грамматические несуразности, а затем отдавать выпускающему редактору. Я описываю всё это столь подробно совсем не для того, чтобы сказать несколько слов о себе. Просто таким был обычный подход ко всем, кого брали в штат редакции. Так с низов начиналась школа Маяка и Последних известий, давшая нашему радио, телевидению, журналистике вообще множество блестящих имён.

На выпуске работали люди, отдавшие редакции многие десятилетия. Их имён не называли в эфире, не звучали в репортажах их голоса, но именно они определяли информационное лицо Всесоюзного радио. Александр Горелик, Михаил Алесковский, Галина Ускова, Нина Скалова, Вера Козлова — их авторитет для всей редакции был непререкаем. Я назвал имена лишь так называемых первых пилотов. Они возглавляли смены и готовили самые важные выпуски Последних известий на 8.00, 15.00 и 22.00. Были ещё и 2-е пилоты и третьи. Бригада и размещалась в комнате выпуска, как экипаж в самолёте: в центре — командир, а по бокам — подчинённые. Выпуск жёстко стоял на охране законов информации, которая стекалась из советских и зарубежных информационных агентств, внутренней и внешней корреспондентской сети, от московских корреспондентов. Главное требование к любой информации: первое слово сегодня и безоговорочная, многократно проверенная достоверность. И, конечно, обо всём Маяк должен был сообщать первым, Переданная в эфир информация ТАССа считалась проколом редакции, исключая, конечно, официальные сообщения. Огромное значение имела и вёрстка, причём не только в рамках информационного выпуска, но и в контексте соседствующих в эфире программ. Одной из страшилок Маяка была история о том, что на конец Последних известий заверстали срочную информацию об очередной зарубежной поездке Хрущёва, а следом диктор объявил сказку Лягушка-путешественница. За такое тогда можно было не только работы лишиться.

В пилотской кабине Маяка обязательно присутствовал и корректор. Как правило, это была самая суровая личность, прямой обязанностью которой было придирчиво следить не только за грамматической правильностью каждого выпуска, но и сверять с оригиналом заметки все факты, цифры, имена и географические названия. А ведь на Маяке информация была каждые полчаса, а на первой программе Последние известия в 8.00, 10.00, 12.00, 15.00, 19.00 и 22.00. Последней инстанцией перед эфиром была цензура. Две симпатичные женщины, с которыми у всех были замечательные отношения, сидели в отдельной комнате на нашем же этаже. Они разделяли все тяготы и невзгоды редакционной жизни: если аврал, то и для них аврал, если продление смены чуть ли не до утра, то и они здесь же. Особых проблем с цензорами не возникало, хотя частенько они делали замечания, понять причину которых было невозможно, а они всегда молчали, лишь красноречиво показывая на огромные талмуды, всегда лежавшие под рукой.

Однако и при такой системе случались примитивные ошибки, а часто просто опечатки. Вот один такой эпизод. Шла арабо-израильская война. Мировой скандал вызвало тогда разрушение израильтянами школы в посёлке Абу-Забале, погибли дети. В выпуске Последних известий было сообщение об этом, но в названии посёлка никто не заметил опечатки: во второй его части перед буквой б вкралась буква е. Читавшая информацию наша знаменитая дикторша Ольга Высоцкая чисто автоматически произнесла текст, ничего не заметив. Когда она вернулась в дикторскую комнату, то её постоянный партнёр у микрофона Юрий Борисович Левитан спрашивает:

— Оля, что ты прочла?

— А что? Тут написано: Абу — За...бали.

Раздался общий хохот, а Левитан своим невозмутимым и трагическим голосом без тени улыбки изрёк:

— Бедная Аба!

Бывали случаи и пострашней. Это произошло уже в брежневские времена. Он поехал с официальным визитом в Париж, где кроме прочего должен был выступить по телевидению. Наши пропагандисты решили представить это как прямой эфир, хотя, конечно, всё сняли на плёнку ещё в Москве. ТАСС предварительно передал и текст со строжайшим запретом до особого разрешения не давать. Пришедший на утреннюю смену опытнейший заместитель Главного редактора Леонид Вернерович Гюне запрет как-то не увидел и выдал текст на утренний выпуск Последних известий в 8.00, хотя Брежнев должен был выступить во французском прямом эфире лишь днём. Скандал был невообразимый. На Гюне, фронтовика, прошедшего всю войну, страшно было смотреть. Всерьёз опасались за его рассудок и жизнь. Сумели как-то отстоять. Он отделался лишь полугодовым понижением в должности до младшего редактора. Такие вот уроки, которые остаются на всю жизнь.

И всё же по-настоящему яркая, шумная, сумасшедшая журналистская жизнь существовала вне стен строгого и в чём-то даже чопорного отдела выпуска. В длиннющем коридоре на 4-м этаже, многочисленных редакционных комнатах царило постоянное броуновское движение: беготня, крики, смех, слёзы, встречи и проводы, стрекот машинок, мешанина звуков с магнитофонов — всё это было круглосуточным. Двери не запирались никогда, даже в кабинете Главного, где сидели ночные дежурные. Бывали случаи, когда там уборщицы находили отдельные предметы женского туалета. И ничего в этом не было удивительного, поскольку здесь проходила вся жизнь с любовными драмами, рождением и смертью, радостью и горем. И всё это под постоянные колокольчики Маяка, звучавшие каждые полчаса из всех динамиков.

Средоточием, сердцевиной этого существования была комната, на двери которой красовалась необычайно притягательная для молодых табличка Радиофильм. Здесь обитала элита: лучшие репортёры Маяка. Шефом был известнейший по тем временам радиожурналист Константин Ретинский. Его имя как и имена Юрия Левитана, Ольги Высоцкой, Юрия Летунова, Лазаря Маграчёва, Германа Седова знали тогда все, кто слушал радио. А, собственно, другого и не было. Телевидение было ещё в зачаточном состоянии. Телевизоров в домах было очень мало даже в Москве. Новостных программ не было. Это уже в начале 70-х, когда на ТВ пришли с Маяка Юрий Летунов и целая команда репортёров, получившие задание наладить на телевидении информационное вещание, появилась программа Время — родная дочка Последних известий.

Так вот, команда Ретинского была поистине лабораторией радиорепортажа Здесь работали только со звуком: от человеческого голоса до самых разнообразных шумов. Звучащие сейчас на всех радиочастотах и в телеэфире сольные выступления корреспондентов в те времена презрительно назывались озвученной информацией. Каждый материал должен был быть драматическим документальным произведением со своей завязкой, кульминацией, развязкой. Причём считалось, что роль журналиста в эфире должна была быть более, чем скромной. Его цель — дать звучание события, эмоциональный фон жизни. Помню, идеалом считался тогда полуминутный радиорепортаж югославского репортёра из разрушенного землетрясением города Скопле: на плёнке не было ничего, кроме стука молотков, забивающих гвозди в крышки гробов.

Ретинский и взял меня на выучку, стал первым учителем в журналистике. Вообще, тогда было принято иметь учителей. Каждый журналист, даже увенчанный лаврами, всегда с удовольствием называл имена своих наставников. В нашей редакции, где вместе работали сразу несколько поколений, это вообще было культом. Несмотря на свойственное журналистам панибратство, старших называли только по имени-отчеству и на Вы, хотя при этом в выражениях, бывало, не стеснялись. У Ретинского учителем был старейший московский репортёр, начинавший ещё в конце 20-х, Юрий Константинович Арди. Именно он взял на выучку только что вернувшегося с войны молодого парня, не имевшего ни образования, ни практического опыта. Всё пришло с годами. Я застал Арди в уже довольно преклонном возрасте. Но он храбрился, каждый День ездил на задания, а потом долго и красочно рассказывал в репортёрской о том, что видел, немало привирая при этом.

- Юрий Константинович! — говорил Ретинский. — Что вы нас байками кормите. Пойдите и сделайте репортаж. Тогда и поговорим.

- Костенька, сейчас, сейчас...

Однако сил творческих у него уже не было, и всё кончалось портвейном, поставленным благодарными слушателями, и последующим разносом за очередное сорванное задание.

— Какой же вы м...ак, Юрий Константинович, хотя и мой учитель, — завершал инцидент Ретинский.

Умение работать у микрофона, читать, как мы говорили, было основой основ профессии. Я до сих пор благодарен за эту науку Левитану, Ретинскому, Седову, нашим звукорежиссёрам Саше Овчинникову и Косте Доронину. Без этого умения никто не подпустил бы и близко к эфиру. На радио существовал специальный список корреспондентов, которым разрешено было работать у микрофона. Был и ещё один перечень, совсем короткий, тех, кто имел право работать прямо в эфир. Это уже был знак не только мастерства, но и благонадёжности, ведь даже за несколько секунд в эфире ты мог успеть сказать что угодно. А на Маяке в то время мы уже осторожно экспериментировали с прямым эфиром. Начинали с прямых репортажей о разных событиях в Москве. Как правило, в выходные дни репортёры включались в эфир из концертных залов, с улиц города, парков, спортивных сооружений. Каждое включение не более двух минут, но сколько времени и нервов это стоило. Во-первых, технически это было довольно сложно. Специальная трансляционная бригада с соответствующей техникой обеспечивала трансляцию через городскую телефонную сеть. Пред вечерним включением они занимались подготовкой и проверкой всех линий целый день. Хватало забот на целый день и репортёрам. В основе репортажа, естественно, должно было быть событие, его кульминацию так или иначе должны были почувствовать радиослушатели. А потому всё выверялось до секунд. Заранее должен был быть готов и текст, утверждённый и завизированный в редакции. Сначала завизируй, а потом импровизируй, — такое было правило. Короче, каждый такой репортаж становился событием, которое потом долго обсуждали в редакции и, конечно, у начальства. Постепенно практику эту стали распространять и на важные события в стране. Не обходилось, конечно, и без курьёзов.

Осенью 1969-го года нам с Григорием Шевелёвым поручили провести прямой репортаж из Ростова-на-Дону с празднования 50-летия Первой конной армии Будённого. Кульминацией торжеств должен был стать парад конников на Театральной площади города, в начале которого звучал рапорт ветеранам. Мы были на всех репетициях, определили вместе с военными точное место рапорта выезжавшего верхом генерала. Именно этот момент и должен был стать гвоздём репортажа, а потому и микрофон наш был установлен в этом месте. Все шло как по маслу. Наступил нужный момент. Мы — во Всесоюзном эфире. Генерал подъезжает к нашей точке. Я резким движением поднимаю к нему микрофон и... Лошадь, испугавшись моего жеста, падает на колени. Генерал еле удерживается в седле. В эфире непонятный шум бани. Слава богу, в Москве никто ничего не понял.

Был смешной эпизод и с визированными текстами. Наш ставропольский корреспондент Аполлон Петров готовился к прямому включению на Маяк из высокогорной обсерватории. Репортаж должен был пройти в самый пик солнечного затмения. В Москве текст заранее поправили, завизировали. Для местного корреспондента это уже был закон. Ничего менять он не имел права. Репортаж идёт в эфир. Всё замечательно. Слышны даже какие-то трески, похожие на разряды молний. Подробности мы узнали потом. Учли всё, кроме того, что во время полного солнечного затмения становится совершенно темно, и текст читать невозможно. Спас звукооператор: во время всего репортажа он зажигал спички и освещал ими текст. Вот откуда потрясающий эффект разрядов молний.

Постепенно прямые эфиры стали нашим главным делом. Команду Ретинского даже стали называть эферистами. Впрямую стали транслироваться и репортажи о важнейших событиях в стране.

Особое место занимали в них акции, связанные с космосом. Разрешили напрямую давать репортажи с Байконура о космических запусках. Их пионером стал Юрий Летунов, а потом и Владимир Панарин. Настоящими всенародными праздниками были встречи космонавтов в Москве. В такие дни наши трансляционные точки оборудовались по всей трассе их следования от аэропорта Внуково до Красной площади. У нас формировались специальные бригады, в которые включались даже вызванные специально лучшие собственные корреспонденты в республиках и областях страны. Каждая репортёрская бригада как бы передавала друг другу эстафету следования торжественного кортежа. В один из таких дней, когда столица встречала после полёта Георгия Берегового, мне и корреспонденту в Азербайджане Валерию Пархоменко досталась точка при въезде на Каменный мост, последняя перед Кремлём. Трансляционный пульт и микрофоны установили с согласия хозяев, конечно, в обычной квартире на третьем этаже углового дома, известного прежде тем, что на его крыше были знаменитые пингвины — реклама мороженого. В квартире был балкон, с которого открывался отличный вид на всю округу: от выезда с Якиманки до Боровицких ворот Кремля. Были протянуты линии связи, включая и спецсвязь с Красной площадью, где находился Главный. Была своя связь и у сотрудников 9-го управления КГБ, которые, естественно, присутствовали на такой важной точке, ведь правительственный кортеж должен был пройти прямо под нами.

Всё шло нормально. Мы уже слышали репортаж наших коллег из Внуково, а затем с начала Ленинского проспекта. Ждали в полной готовности. Вдруг Валера Пархоменко, большой хохмач, надо сказать, выкатывает на балкон чёрный пулемёт Максим. Охрана тут же придавила его к полу, выхватили оружие, нас поставили лицом к стене. Оказалось, что эту пластмассовую игрушку он нашёл в соседней комнате и решил развлечься. Слава богу, кагэбэшники быстро всё поняли и не открыли стрельбу. Пообещав ему разобраться потом, всё же разрешили провести нашу часть репортажа. Но тут случилось ещё одно, уже по-настоящему важное, происшествие. Проводив кортеж до Боровицких ворот, мы стали слушать репортаж из Кремля, но трансляция вдруг оборвалась. Что случилось? Никто ничего не может понять. Звоним на Красную площадь и слышим: у въезда в Кремль кортеж обстрелян из стрелкового оружия. Это было знаменитое покушение то ли на Брежнева, то ли на космонавта. А Пархоменко повезло: в общей суматохе его выходка, оказавшаяся чуть ли не пророческой, осталась без последствий.

Главной же работой репортёрского отдела были трансляции с Красной площади. Тогда их проводили дважды в год: 1 мая и 7 ноября. Причём ещё в начале 70-х оба раза были и военный парад, и демонстрация. На двери отдела почти целый год с небольшим перерывом висел бумажный лист с надписью: Красная площадь. И, действительно, к майской передаче начинали готовиться в марте, а к ноябрьской – в сентябре.

Объем работы был нешуточный: 50-минутный репортаж о параде и, как минимум, полуторачасовой о демонстрации. Полтора часа ответственнейшего эфира! Конечно, на Красную площадь работала вся редакция и вся внутренняя и зарубежная корреспондентская сеть. Но сходилось всё в руках Ретинского и его постоянной помощницы и официального заместителя Викторины Державиной.

Технология была отработана годами: сначала от всех — творческие предложения, потом первые варианты текстов, потом бесконечные правки, записи, монтажи. Причём этот конвейер был одинаков для всех: от рядового корреспондента до писателей с мировыми именами. Самым трудным всегда был поиск каких-то новых решений, поворотов дежурных тем, подготовка праздничных репортажей о необычных людях и событиях. Поначалу, конечно, в редакцию приходило много нелепых, а подчас и просто глупых текстов. Корреспондент из Сочи, например, предлагал начать праздничный репортаж так:

— Сотни рогатых красавцев встретят нынешний Первомай на Черноморском побережье...

Оказывается, речь шла о том, что в горы были завезены для размножения олени из других районов страны. Или:

— Сегодня утром по дороге на праздничную демонстрацию известная вологодская колхозница Малинина пройдёт мимо своего бюста...

Здесь героиней репортажа должна была стать Дважды Герой Социалистического труда, бронзовый бюст которой был установлен в родном селе. Запомнился и текст из Пензы:

— В октябрьский праздник тысячи горожан соберутся у столетнего раскидистого дуба. Под этим дубом Иван Андреевич Крылов написал свою знаменитую басню Свинья под дубом.

Постепенно всё утрясалось, и наступал момент, когда выглаженный и свёрстанный поминутно текст передачи в красной папке уходил к зампреду по радио Алексею Архиповичу Рапохину. Оттуда он возвращался с повторяющимися из года в год замечаниями: мало партии, мало рабочего класса, мало колхозного крестьянства. На этот случай уже были заранее готовы тексты призывов ЦК КПСС, выступления штатных писателей на партийную, рабочую и колхозную темы. Дальше было сложнее: текст уходил к Председателю Сергею Георгиевичу Лапину. При всех разноречивых оценках, человек он был очень образованный, знающий и настоящий редактор. Он правил каждый текст сам, Делая пометки синим карандашом. Этот цвет разрешался только ему, а красный — цензуре. Помню неважный в общем-то эпизод, когда в момент появления на трибуне Мавзолея пионеров с букетами у нас был текст: дети дарят цветы руководителям партии и правительства. Лапину не понравилось. Тут же на тексте он перебрал и вычеркнул несколько вариантов глагола, а остановился на слове: передают. Так отныне и писали всегда. Пустяк, но тогда в нашем деле пустяков не было.

И вот, наконец, наступало утро праздника. Собираемся в редакции в 8.00. Все тексты готовы, плёнки проверены и увязаны в стопки. По традиции Главный редактор садится на папку с первым экземпляром. Пауза, а потом пошли. Путь недальний: от Пятницкой через два моста к Красной площади. Метро Новокузнецкая закрыто, на улицах пусто и тихо. Издалека, правда, из-за Садового кольца уже слышны шумы праздника, но на подступах к Кремлю лишь шеренги офицеров с голубыми просветами на погонах. Оцепление КГБ. Многократные проверки специальных служебных пропусков, и вся наша довольно многочисленная группа у здания ГУМа. Именно здесь, в помещении на третьем этаже, окна которого выходят прямо на Мавзолей, наша студия и аппаратные. На Красной площади уже выстроены парадные расчёты пешего строя, а в ГУМе — тоже войска. Солдаты дивизии внутренних войск в повседневной форме и с оружием лежат вповалку на полу и на лестницах здания. Лежачих их не видно в окна. А присутствовать надо: на всякий случай. Здесь же внизу развёрнуты полевые лазареты, а рядом буфеты с праздничными яствами. Это уже для гостей с трибун Красной площади.

В самой студии, у окон и дверей, тоже офицеры КГБ, правда, уже в штатском. В предбаннике студии и на прилегающем балконе ГУМа — журналисты, техники и множество известнейших в стране людей: писатели, поэты, спортсмены, артисты, художники, Герои войны и труда. Все они сегодня будут у микрофона на Красной площади.

Стрелка курантов на Спасской башне идёт к 10-ти. У микрофона в студии Юрий Левитан и Ольга Высоцкая. Рядом с ними Ретинский и я. Нам вести парад. Юрий Борисович громко говорит: Тишина! и плавно опускает тумблер на микрофоне:

— Внимание, Внимание! Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза. Микрофоны Всесоюзного радио включены на Красной площади столицы.

Много всякого было в моей жизни за четыре десятка лет работы на радио и телевидении, но ничего похожего на этот миг я не переживал никогда. Необычайно острое ощущение всей огромной страны, которая сейчас слышит эти слова, почти физическое прикосновение к ходу истории.

А ведь это и была история. Работать у микрофона рядом с Левитаном — это ли не прикосновение к ней.

Как-то в командировке, за гостиничным ужином Юрий Борисович рассказал мне о том, как он читал самый первый салютный Приказ Верховного Главнокомандующего.

- Поздним вечером 5 августа 1943 года в радиостудию на московском телеграфе, откуда в годы войны шли радиопередачи, примчался нарочный из Кремля большим пакетом в руках. На пакете надпись: читать немедленно. Бегу в аппаратную, на ходу срывая сургучные печати. Сажусь к микрофону, включаюсь и, ничего ещё не понимая, читаю первые слова: Приказ Верховного Главнокомандующего. В голове сумятица: такого раньше не было. Были лишь сводки Совинформбюро, сообщения с фронтов, а тут — приказ. Читаю, постепенно вникая в смысл: освобождены города Орёл и Белгород... Волнение нарастает, чувствую, что-то предстоит особое, но надо сдержаться, не форсировать голос. Но на последних фразах: Сегодня Москва от имени Родины салютует доблестным войскам... уже не могу сдержаться и почти кричу. Прочитал. Выхожу из аппаратной, а за окнами слышны над Москвой залпы салюта, первого салюта войны. Мокрый от волнения, возбуждённый вбегаю в комнату, где сидит всё начальство. Молчат. Смотрят на красный телефон. Как я прочитал? Молчат. И тут звонит телефон. Председатель срывает трубку: Да, товарищ Сталин. Передам товарищ Сталин. Спасибо... И тут же всё взорвалось: поздравления, эмоции, радость всеобщая. И лишь один скромный человек в углу молчит. Это редактор из службы контроля. Когда всё улеглось, он говорит тихим голосом: А у вас, Юрий Борисович, грубая ошибка в ударении была. Салютует от французского салю, так что и читать надо салютует с ударением на второй слог, а не на третий, как прочли вы. Я записываю замечание. Все в недоумении, а Председатель говорит: Товарищу Сталину понравилось, так и будем впредь читать. Так до сих пор и читаю...

Вообще тема войны была для нас одной из самых главных. Это неудивительно. Ведь после Победы прошло немногим более двух десятков лет, были ещё живы и относительно молоды те, кому довелось вернуться. И в редакции работало много фронтовиков. Каждый год в День Победы, который тогда ещё был рабочим днём, в коридоре на четвёртом этаже выстраивались наши ветераны: Гюне, Ретинский, Ананченко, Горелик, Вера Козлова, Синявский, Майзлин, Киперман, Горинов, Али Гусейнов, Седов, Смирнов... В этот день они раз в году надевали свои награды и сразу становились совсем другими. Им подносили фронтовые сто грамм, а на закуску варёную картошку с селёдочкой и солёными огурцами. Даже Лапин, люто ненавидевший всяческие неформальные сборища в редакциях, в этот день замечаний не делал, хотя, конечно, знал: его кабинет был на том же этаже.

Именно у нас в редакции родилась ежедневная программа В этот день 25 лет назад. Первый раз она вышла в эфир Маяка 1 января 1970 года. Изо дня в день вплоть до 9 мая мы рассказывали о событиях завершающих месяцев войны, наши корреспонденты вели репортажи с мест былых сражений, а гостями студии были и маршалы, и рядовые. Интересно, что даже в нашем Комитете мы нашли полного кавалера ордена Слава инженера Василия Дятлова.

Был среди наших товарищей и ещё один интереснейший человек: Михаил Борисович Киперман. В годы войны он был редактором дивизионной газеты. А его прямым начальником состоял политработник Леонид Ильич Брежнев Это было под Новороссийском, на знаменитой некогда Малой земле. И вот однажды скромнейшего и тишайшего Михаила Борисовича срочно требует к себе Лапин:

— Только что звонил Леонид Ильич, — говорит, — очень обижается, что вы его забыли. Не позвоните, не зайдёте... Надо бы это поправить, а то неудобно...

Долго мучился Киперман после этого разговора. Всё никак не мог придумать, как же ему позвонить Брежневу, чтобы не обижался...

А принцип построения программ об истории войны жив и сейчас: и на радио, и на телевидении, да и на Маяке тоже. Идея, значит, хорошей была. Мне же самому тоже не раз удалось провести подобные циклы: и 30 лет назад, и 35, и 40, и 50, и 55. Теперь вот надо готовиться к 60-летию.

А с Брежневым и Малой землёй и у меня кое-что связано. В 1973-м году мне было поручено провести трансляцию о вручении Брежневым Новороссийску Золотой Звезды города-героя. Торжества проходили на городском стадионе. Наша трансляционная точка прямо перед трибуной, на которой восседал Брежнев и его окружение. Под трибуной развёрнут целый штаб 9-го управления КГБ во главе с полковником Курносовым, отвечавшим за прессу и нам хорошо знакомым. Конечно, как всегда, нервотрепка, неурядицы с линиями связи, какие-то неувязки по времени выхода в эфир. Короче, обычная работа. Заиграли гимн. Все встали. Началось. Трансляция пошла, и я, расслабившись, закурил. Смотрю — от главной трибуны ползёт ко мне по гаревой дорожке стадиона один из подручных Курносова. Что случилось? — думаю. А он подползает, дёргает за штанину и шипит: Ползи за мной. Ползём обратно под трибуну уже вместе. Курносое вне себя и тоже шипит: Ты что делаешь? Гимн, все стоят, а ты перед глазами Генсека раскуриваешь. Сиди здесь, жди и молись, чтобы на трибуне не заметили, а то не сносить тебе головы. Обошлось. Никто не заметил. Но Курносов отпустил меня, только когда все уже уехали. Пришлось мне догонять кортеж, который поехал к знаменитому памятнику-вагону на Малой земле. Подлетел и сразу с микрофоном к Брежневу. Охранник шепчет на ухо: Что же ты микрофон прямо в харю ему тычешь? Ничего себе, думаю, уважает его охрана. Смотрю, а он уже готов: плетёт что-то в микрофон: вот, мол, под этим вагоном ваш Генеральный секретарь спасался от немецких пуль... А потом как брякнется перед вагоном на колени. Охрана еле подняла...

Запомнился и последний день этой необычной для меня работы. Брежнев улетал в Москву с аэродрома в Анапе. Жара была страшная. Выстроили всех на лётном поле: ветеранов, журналистов. Ни тени, ни воды. Час стоим, два — его всё нет. Потом только выяснилось, что Брежнева завезли на открытие первого у нас завода по производству пепси-колы. Ну и угостили, дав попробовать уже освоенный местными коктейль: спирт, разбавленный американским чудо-напитком... Тогда многим ветеранам стало плохо на аэродроме. Сердечный приступ свалил и моего коллегу, нашего корреспондента в Сочи Валентина Герасимова. Он только переехал туда из Магадана. Контраст оказался таким резким, что Валя попросился обратно в Магадан. Да и я после этого визита уже никогда больше не соглашался работать на паркете. Холуйское это дело, да и творчества никакого. Меня не перестаёт удивлять, как рвутся к обслуживанию сильных мира сего нынешние молодые журналисты. Конечно, это самый короткий путь, чтобы быть на виду, быстро заработать популярность, но мастерства и уважения так не заработаешь. Не зря потом они, как истинные холуи, в книгах и устно хают своих прежних хозяев, выливая на них ушаты грязи.

На Маяке же идеалы прежде были другие. Главное, к чему стремились все, — это командировки. Не какие-нибудь зарубежные — такого тогда просто не знали, — а поездки по нашей стране. И чем дальше, глуше угол, тем интереснее.

Важным делом на Маяке постепенно стали прямые эфирные репортажи о событиях в разных концах страны. Главным образом это относилось, конечно, к громким трудовым победам.

О чём мы только не рассказывали в эфире: строительство новых железных дорог на севере, посевные и уборочные кампании на юге и востоке, пуски крупнейших металлургических предприятий, гидроэлектростанций. Такое было время, что этим жили все. На стройки стремилась молодёжь, а, значит, новости оттуда были интересны и школьникам, и родителям тех, кто уже там трудился.

Принцип был один: благодаря журналистским акциям поднять значимость тех или иных событий на уровень всесоюзный. Летом 1969 года происходило перекрытие Ангары в районе строительства новой Усть-Илимской ГЭС. Это сложное дело. Чтобы построить турбинный зал станции, надо прежде осушить под него часть речного дна, а значит, изменить русло реки. Делается это не сразу. Примерно неделю надо засыпать реку, чтобы направить её по новому пути. И вот наша бригада приехала в Усть-Илимск. Барачный посёлок, где было одно более или менее капитальное здание: школа. Там мы с Ретинским и поселились, в первом классе Б. В бригаду входил режиссёр Саша Овчинников и трансляционный инженер Петя Норовлев. Мне очень дороги их имена, поскольку с этими людьми столько пройдено, столько пережито. Тот же Усть-Илим. Представьте: в течение 5 дней перекрытия Ангары мы должны были ежедневно 5 раз выходить в прямой эфир с репортажами о происходящем. Редакция исходила из того, что таким образом мы значительно раздвинем рамки события, сделаем его общественно значимым, отпразднуем очередную трудовую победу. И всё это действительно удалось. Наша трансляционная точка, откуда мы сутками не уходили, была оборудована между основным руслом реки и котлованом, куда должны были перекинуть её воды. Это называлось продольной перемычкой. Связисты протянули прямо над Ангарой провода, идущие от нашего микрофона до районного узла связи. Петя Норовлев провёл там несколько суток, выстраивая всю технологическую цепочку прохождения сигнала через тысячи километров до центральной аппаратной на Пятницкой. Тогда это казалось чудом, пределом возможностей. И вот началась эта эпопея. По берегу Ангары двинулись сотни тяжёлых самосвалов с гранитными глыбами. Вода в Ангаре закипела, встала на дыбы, окутав всё вокруг мельчайшей водяной пылью. Повторяю, что всё это длилось 5 дней. С каждым часом русло реки сжималось всё больше. Натиск реки, зажатой в проране, то есть в части ещё не перекрытого русла, возрастал. Ежечасно менялись значения скорости течения и объёма проносящейся там воды. Огромные бетонные кубы и гранитные глыбы несло как детские фанерные кубики. Картина битвы была полная: сплошная завеса из пыли и воды днём, пробивающиеся через неё фары машин и огни прожекторов ночью. Конечно, голосов у нас не было уже на второй день, с глазами тоже было неважно. Однако дело шло. Москва была довольна и требовала ещё большего. А, собственно, чего большего? Мы уже иссякли, исписались, ведь ничего нового не происходило: из часа в час одно и то же. Разве что, только цифры разные. На этом мы и строили свой детектив, нагнетая всенародный ажиотаж.

Кончилось всё тем, что, когда взбесившаяся Ангара размыла всё-таки поперечную перемычку и устремилась в новое русло, мы оказались на острове, которым стала перемычка продольная. В суматохе общей победы в штабе перекрытия о нас просто забыли. Выручили связисты Пети Норовлева, которые сообщили начальству о нашем в прямом смысле бедствии. Нас вместе со всем хозяйством удалось вывезти через бушующую Ангару на мощном буксире.

В редакцию мы вернулись триумфаторами, и лишь старый и мудрый ответственный секретарь Исаак Раввин сказал: Целыми днями звучали в эфире Ретинский и Лещинский, как Бобчинский и Добчинский. Надо бы одному из вас сменить фамилию, взять псевдоним. На что прямолинейный Ретинский ответил: Исаак! Ты сначала сам смени фамилию, а заодно и имя... Впоследствии таких акций было проведено множество. Планируя их, в редакции исходили из того, что Маяк должен быть не только транслятором событий, но и творцом их. И ещё один яркий пример этого — Пушкинские праздники поэзии в Михайловском.

Началось всё с инициативы Ираклия Луарсабовича Андроникова устроить поэтический праздник в день рождения поэта. Союз писателей организовал поездку на псковскую землю известнейших поэтов, артистов, литературоведов. Естественно, заранее об этих планах было известно нашему обозревателю по темам культуры Аде Петровой. Она и предложила сделать эту акцию всесоюзной. Бригада Маяка выехала в Пушкинский заповедник заранее. Мы объехали все окружающие деревни, городки. Естественно, побывали в Михайловском, Петровском, Тригорском, на могиле поэта в Святогорском монастыре. В результате на Маяке прошла литературно-документальная передача о сегодняшнем дне пушкинских мест, в которой был и анонс событий предстоящих. И вот 6 июня 1970 года на огромную поляну у ворот усадьбы Михайловское с самого раннего утра пошли люди. Это было удивительное зрелище: шли по несколько километров из всех окрестных деревень, шли нарядные, как на большой праздник. В ранние утренние часы мы впервые и вышли в эфир с этого места, чем, конечно, ещё подстегнули интерес к событию. А уж когда приехали поэтические делегации из Москвы и всех союзных республик, то поляна была заполнена до отказа....

Целый день тогда звучали в Михайловском стихи поэта, в храме Святогорского монастыря пел духовные песни Иван Семёнович Козловский, звучали пушкинские строки и на могиле поэта. Всё это целый день транслировал Маяк. С тех пор Пушкинский праздник стал ежегодным и проходил вплоть до 90-х годов.

Более четверти века назад я распрощался с Маяком, уйдя вслед за многими нашими товарищами на телевидение. Во многом благодаря им оно встало на ноги. Почти все громкие телевизионные имена прошлого связаны своим рождением с Маяком: Юрий Летунов, Нина Севрук, Леонид Хатаевич, Дамир Белов, Евгений Синицын, Герман Седов, Ада Петрова, Светлана Розен, Николай Озеров, Нина Ерёмина, Георгий Зубков, Виктор Любовцев, Фарид Сейфуль-Мулюков, Александр Каверзнев, Григорий Шевелёв, Александр Тихомиров, Александр Кругов и многие, многие другие. У многих из нас на телевидении тоже была большая творческая жизнь, но уже другая...

Иных уж нет, а те далече... К сожалению, сбылись для меня ночные кошмары первых месяцев работы на Маяке, с воспоминания о которых я начал эти заметки. В 1995 году сотни журналистов Останкино остались без работы. Их просто выбросили на улицу, предав и продав. Преднамеренно была оборвана преемственность творчества, нарушена связь поколений. Кто из нынешних может рассказать о своих учителях, гордится работой рядом со старшими? Впрочем, кому это теперь надо?.. Но куда ж деться? Вспомните Цветаеву:

Воспоминанья слишком давят плечи,

Как будто это было не со мной...

Михаил Лещинский

ВЕСТИ ИЗДАЛЕКА

Собственно, эта глава от предыдущей мало чем отличается. Разве что информация — плод воспоминаний — не наша, а заграничная. Но люди все наши — маяковские.

Не все маяки светят постоянно... Часть 2.

Помню, как 20 августа 1968 года я закончил вечернее дежурство и часа в два ночи приехал домой. В 5 часов утра меня разбудил телефонный звонок. Дежурный по Комитету, ничего не объясняя, сказал: По вашему адресу уже выслана машина. Вас ждёт Мамедов.

— Неужели опять что-то наложил? — теснилось в голове. Но по дороге шофёр сказал: Это, наверное, из-за войны.

— Какой войны? — удивился я.

— Наши войска сегодня ночью начали вторжение в Чехословакию, — ответил он.

В приёмной у Мамедова я встретил Дмитрия Морозова (будущего нашего единственного лауреата Ленинской премии, блестящего журналиста и отличного товарища), Главного редактора радиовещания на соцстраны Артёма Панфилова, комментатора редакции радиовещания на Англию и Америку Гелия Шахова и нескольких других наших сильнейших журналистов-международников.

Мамедов коротко сказал: Через час всем быть внизу у проходной. Едем на аэродром в Чкаловское, вылетаем в Прагу.

Трудными были эти пара недель нашего пребывания в столице тогда еще ЧССР. Жили в советском посольстве, спали на полу, на каких-то тюфяках, прямо в костюмах. И писали комментарии от имени неизвестных нам здоровых сил оправдывая акцию стран Варшавского договора, войска которых вошли в Чехословакию. Редактировали нас жившие в посольстве член Политбюро ЦК КПСС К.Т. Мазуров, А.Н. Яковлев и Э.Н. Мамедов. Написанное переводилось находившимися в посольстве чехами и передавалось в чешский эфир от имени выдуманной радиостанции Заря. Писали мы и на Маяк, хотя информацией дипломаты и работники КГБ снабжали нас скудно, и, честно говоря, в обстановке мы разбирались довольно слабо. Всё могло бы быть иначе, но такова уж была наша советская традиция — секретить всё, что ни попадя.

Совместную акцию соцстран Европы (за исключением Румынии) осудил практически весь Запад. Но сегодня, сравнивая действия США и стран НАТО в Югославии, в Афганистане, в Ираке, я, проработавший потом в Чехословакии несколько лет, события тех дней воспринимаю неоднозначно. Я знал десятки простых чехов и словаков, самых разных социальных слоев, своими глазами видел многотысячные митинги простых людей в стране, которые приветствовали акцию ОВД. Да и документальный фильм, сделанный журналистами российского телевидения и показанный ноябре-декабре 2003 года, лишний раз подтверждает, что всё тогда было не так просто, как иногда осуждающе объясняют наши маститые политологи.

По возвращении в Москву я вскоре был вызван в кадры. В. Кириллин, доверительно показал мне список журналистов из 6—7 фамилий, которых рекомендовали в качестве будущих собкоров в Праге. Последней в списке была моя фамилия. Председатель, — сказал Кириллин, — ознакомился со списком и сказал: Вот Ульянов имеет своё мнение и защищает его. Пусть теперь поедет в Прагу. Видимо, припомнилась Месяцеву наша стычка по поводу Большого театра. Понимай, как хочешь: или это была мелкая месть, или высокая оценка моей персоны. Но, думаю, — второе, ведь работа собкором за рубежом всегда была мечтой всех журналистов-международников.

В Чехословакии я назывался заведующим корпунктом советского радио и телевидения. Вместе со мной работал телеоператор, который советовался со мной, но в основном работал самостоятельно для только обретавшего тогда силу и популярность телевидения, а я писал и готовил репортажи для Маяка. Позднее стал пробовать свои силы и в телевизионных репортажах.

Через несколько лет, когда командировка была закончена, я вернулся в Москву и пошёл работать в редакцию вещания на страны Западной Европы.

Наступил 1981 год. Крайне обострилась тогда обстановка в Польской Народной Республике. Однажды осенью меня пригласили в кадры. Главный кадровик заявил: Собирай все необходимые документы, оформляйся и готовься в Польшу. Председатель решил: коль скоро ты боролся с ползучей контрреволюцией в Чехословакии, то тебе и карты в руки. Едешь заведующим отделением радио и телевидения, но будешь работать прежде всего для телевидения. Корреспондент радио там есть.

Для молодых, может быть, стоит напомнить, что ещё с середины 70-х годов 20-го столетия польские предприятия были охвачены периодически повторяющимися забастовками. Первопричины известны. Ни в одной из бывших социалистических стран Центральной и Восточной Европы в 70-х годах крах промышленной и сельскохозяйственной политики, ухудшение условий жизни рабочих и других групп населения не были столь очевидными, как в Польше. Во главе протестов стоял так называемый независимый профсоюз Солидарность. Это было мощное политическое движение, насчитывавшее от 6 до 10 миллионов человек. Люди разного возраста, образования, социального положения при поддержке церкви с антикоммунистических позиций вышли на борьбу с тоталитарной системой. Впервые в социалистической стране была сделана попытка не улучшить социализм (как было в 1968 в Чехословакии), а отказаться от него, противопоставив ему общество, опирающееся на общечеловеческие ценности и мораль.

29 октября я приехал в Варшаву. Атмосфера была в обществе предгрозовая. Продукты в стране распределялись по карточкам, в том числе и спиртное. Воспользовавшись запасами, привезенными из Москвы, с помощью бутылок водки я быстро стал устанавливать контакты в Политуправлении Войска Польского. Чутье не изменило мне. 12 декабря в Польше было объявлено военное положение. Я отыскал своих новых друзей — офицеров, в руках которых была вся власть. Нам с телеоператором выделили микроавтобус с солдатом-шофёром и поручиком. Мы были единственной иностранной телегруппой, которой разрешалось делать киносъемки где угодно. В наших репортажах были и танки, и бронетранспортеры, и патрули солдат на улицах польских городов. Мы собирали любую интересную информацию, которую в виде репортажей и комментариев пересылали в Москву для телевидения и Маяка. Всем иностранным корреспондентам, включая и корреспондента Маяка, это было запрещено военными.

Бывший тогда главным редактором программы Время Виктор Любовцев каким-то чудом переслал мне записку: Старик! Ты молодец. Всю твою информацию у нас из рук вырывают крупнейшие зарубежные агентства.

Но вскоре меня накрыла очередная тень от мигающего по ночам маяка. Однажды меня вызвал в посольство резидент КГБ, работавший под крышей дипломата и называвшийся Соловьёвым.

— Нам нужно, — сказал он, — чтобы вы раз, а то и два раза в неделю готовили для нас обзоры передач польского телевидения.

— Но у меня же на это нет времени, — ответил я. — Мы с оператором работаем ежедневно с утра до ночи.

— Найдите время, — жестко возразил он. — Вы ведь заведующий отделением.

И тут меня взорвало: У вас своя работа, а у меня своя! Мы с телеоператором продолжали трудиться, когда в один, как говорят, прекрасный день, позвонили из отдела корреспондентской сети и предложили срочно вылететь в Москву. (Военное положение к тому времени начинало ослабевать. Заработали телефоны, вновь установилось воздушное сообщение Польши с другими странами.) Как было принято, первый деловой визит — к Председателю. Честно говоря, я ожидал похвал за нашу бурную деятельность. Но Лапин был мрачен. Даже не поздоровался за руку, как обычно делал. Рисуя каких-то чёртиков на бумаге, тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросил: Что у вас там за отношения сложились с секретарём парткома Польского телевидения? Я, запинаясь, ответил, что, к сожалению, до сих пор с ней не познакомился. Она человек новый, говорят, что порядочная стерва. Любит на людях высказывать гадости в адрес нашей страны... И вообще, зачем нам она? Лапин замер, видимо, что-то обдумывая. А с посольством нашим, какие у вас отношения? — продолжил он начатый разговор. Я опять замялся, ибо тут же вспомнил свою встречу с резидентом КГБ Соловьёвым и то, как неприязненно после этого относился ко мне посол Б.И. Аристов. До приезда в Польшу он был секретарём горкома КПСС в Ленинграде, хам в отношениях с подчинёнными, и человек, лишённый какого либо дипломатического опыта и такта. Кстати, могу заметить, что со всеми другими послами и в ЧССР, и в ПНР у меня складывались прекрасные отношения. А последний при мне посол в Польше Ю. Кашлев — высокообразованный карьерный дипломат — на первой же встрече в Варшаве с дипсоставом посольства поднял меня и сказал: От небольших сюжетов по телевидению и комментариев по радио Ю. Ульянова у меня в Москве часто складывалось более полное представление об обстановке в Польше, чем от тех документов, которые поступали из посольства в наш МИД.

Ну а что касается разговора с Лапиным, то он закончился мирно. Уже потом от друзей, я узнал, что из посольства в Варшаве в ЦК КПСС на меня пришла телега с фактами, выдуманными от начала до конца. И, видимо, Лапин это понял при нашей беседе. А когда выходил от Председателя, невольно припомнил: Грехи людей мы отливаем в бронзе, их подвиги мы пишем на воде. К сожалению, нередко так бывает.

В Варшаве я продолжал работать в основном на программу Время. Но мои вязи с Маяком не прерывались. Как только Маяк нуждался в свежей международной информации, так давали задание мне. А потом и вовсе должность радиокорреспондента ликвидировали, и мои выступления по Маяку стали регулярными.

Однажды в начале 90-х годов, в период политического затишья, я зашёл к своему давнему польскому другу, главному редактору небольшого досугового журнала Сам по себе. Журнал этот публиковал различные кроссворды, шарады, загадки. И в том числе небольшие заметки биографического характера о каких-нибудь крупных учёных с мировым именем, без упоминания такового. Надо было отгадать, кто это? И вот я предложил Т. Ярковой (кажется, она была в то время выпускающим на Маяке) рассказать нашим слушателям о журнале и попросить их ответить на поставленный вопрос. (Если мне память не изменяет, это была биография знаменитого французского физика и математика XVII века Блеза Паскаля.) В качестве приза за правильный ответ редакция обещала выслать красочный альбом с видами Польши. Через какое-то время мне позвонили из редакции. Когда я там появился, то увидел большущий мешок с письмами, которые пришли из Белоруссии, Поволжья, Казахстана, с Дальнего Востока, вплоть до Камчатки. Абсолютное большинство корреспондентов дали правильные ответы. Альбомы были высланы по обратным адресам, что, кстати, чуть не довело журнал до банкротства. А я подумал: Говорят, что настала эра телевидения, и радио теперь никто не слушает. А вот, оказывается, светит Маяк. И светит ярко, так что его лучи видны по всей России и даже за её рубежами. Приятно было сознавать, что почти сорок лет тому назад и ты зажигал его прожектора.

Юрий Ульянов

А говорили — мамалыга не взрывается

22 декабря 1989 года, в 12 часов 06 минут маленький вертолет поднялся с крыши здания Центрального Комитета Коммунистической партии Румынии. В вертолете находились Николае Чаушеску и его жена Елена, которые правили страной 25 лет. Диктатор бежал от кипящей яростью толпы, заполнившей огромную площадь перед зданием ЦК. Вместе с телеоператором Андреем Леоновым мы находились почти в самом ее центре. В толпе из уст в уста передавали, что от промышленных окраин Бухареста к центру движутся новые многотысячные колонны рабочих.

Через минуту-другую вертолет скрылся за крышами домов. В толпе послышались призывы идти к телевидению, чтобы рассказать всей стране о бегстве диктатора. Слегка помедлив, людской поток двинулся к телецентру.

Когда до здания телевидения оставалось совсем немного, появились танки. Они шли медленно прямо в лоб колонне манифестантов. Расчехленные пушки, приготовленные к стрельбе крупнокалиберные пулеметы, на броне — солдаты с автоматами. Совсем молоденькие ребята.

Ликующая толпа смолкла. Считанные метры разделяли бронированные машины и безоружную массу людей. Кто-то скомандовал: садись! Толпа подчинилась. Люди опустились на корточки. Танки остановились всего в нескольких шагах от сидящих на асфальте манифестантов. Над улицей повисла тишина.

Армия с нами! Долой Чаушеску! — послышались сначала неуверенные одинокие выкрики, а через минуту-другую эти слова скандировали тысячи людей.

Чаушеску не любил армию и не доверял ей. Армия ответила ему тем же. Она первой из силовых структур перешла на сторону восставших. На наших глазах началось братание.

За годы своего правления диктатор привел страну к полной разрухе. Люди голодали. Горожане жили за счет сельских родственников, которые присылали продукты. Температура в домах зимой не поднималась выше десяти градусов. Ради экономии власти регулярно отключали электроэнергию. Служба безопасноети следила за каждым шагом и жестоко пресекала любое проявление недовольства. Под особым присмотром были зарубежные журналисты. Для подготовки любого материала нас обязывали за неделю-две подавать заявку в специальный отдел государственного информационного агентства. Если в отделе тему утверждали, то нам выделяли специальных сопровождающих, которые следили за нами от начала и до конца работы. Без них мы не имели права записать интервью даже прохожего на улице. Только за попытку подготовить материал тайком в 24 часа высылали из страны. В результате к декабрю 1989 года в Бухаресте остались только самые дисциплинированные журналисты — советские.

К этому времени рухнули коммунистические режимы во всех странах Восточной Европы. Остался последний, самый жестокий и абсурдный режим, — режим Чаушеску. Румыны с горькой усмешкой шутили над собой: Что поделаешь, мамалыга не взрывается. (Мамалыга — каша из кукурузной крупы. Национальное блюдо, из-за которого румын иногда называют мамалыжниками.)

Революция началась со стихийных выступлений на западе Румынии в городе Тимишоаре. Жестоко подваленные силами безопасности, они всколыхнули всю страну.

21 декабря по приказу Чаушеску в Бухаресте на площади перед зданием ЦК Компартии, откуда мы начали свое движение к телевидению, был организован митинг. На нем диктатор заявил, что волнения в Тимишоаре организовали платные агенты империализма. Его слова, усиленные громкоговорителями, утонули в криках возмущенной толпы. Люди рвали коммунистические лозунги и транспаранты, выданные им на предприятиях. Митинг едва не закончился штурмом здания. А утром на улицы вышел весь город.

Но вернемся к телевидению, где армия впервые отказалась стрелять в восставших. Многие манифестанты остались с солдатами, которые разрешали залезать на танки и посидеть на броне.

Внутри здания телецентра людской поток буквально втолкнул нас в аппаратную 4-й вещательной студии. Через стекло было хорошо видно, как заполнившие студию люди настойчиво подталкивали к микрофону невысокого человека с приятной улыбкой. Его речь была краткой. Он поблагодарил всех, кто участвовал в свержении диктатуры, и попросил тех, кто может помочь в создании структур новой власти, прийти к 5 часам в здание бывшего Центрального комитета. Так мы впервые увидели Иона Илиеску — человека, с чьим именем связана вся послереволюционная история Румынии.

Тут же у нас родилась идея сделать репортаж для Маяка из дома, где жил Чаушеску. Дом находился в 10—15 минутах ходьбы от телевидения. Желающих посетить аппартаменты диктатора оказалось очень много. Они стекались из всех районов города. Один людской поток двигался к вилле, другой — обратно Люди молча входили через многостворчатые настежь распахнутые двери На пороге снимали шапки, приглушали голоса. Словно где-то в глубине дома стоял гроб с покойным хозяином.

Терпеливо ждали своей очереди, чтобы войти в кабинет или спальню, если там было тесно от посетителей. Один из визитеров попытался спрятать под пальто шахматы, но тут же был схвачен несколькими мужчинами: — Положи на место и не трогай. Эта не твое, а народное, — пояснили они воришке, добавив еще несколько слов из неформальной румынской лексики.

Мы обошли все здание. Заглянули даже в ванную и туалет. Надо было убедится, что, вопреки народной молве, унитазы диктаторской четы сделаны вовсе не из золота. Потрогали висящие в шкафу костюмы хозяина, платья и многочисленные шубы хозяйки. В доме все свидетельствовало о скоропостижном бегстве его обитателей. На кухне расточали запахи недоваренные суп и жаркое. На столе лежали свежие помидоры, лук, огурцы. Посередине одной из комнат — швабра и ведро с водой.

В целом же дом не оставлял впечатления о роскошной жизни диктатора. Убранство аппартаментов, особенно комнат Елены Чаушеску, говорило о безвкусице хозяев. Сегодня подобные виллы имеют далеко не самые богатые русские.

В тот день я едва успел к назначенному времени подготовить и передать в Москву репортажи. Труднее всего было с видеоматериалом. Москва считала нецелесообразным обеспечивать корпункт в Бухаресте дорогостоящей видеокамерой, которая позволяла работать оперативно. В Москве понимали, что под надзором спецслужб мы не сможем подготовить правдивый репортаж о режиме Чаушеску, поэтому редакции открещивались от наших предложений. У нас была старенькая кинокамера с импортной кинопленкой. Обычно, отсняв материал, мы отправляли его в Москву самолетом, так как в Бухаресте не было даже химикатов для импортной кинопленки.

Но свершилась революция, и мы сразу оказались нужны всем без исключения редакциям. Снимите и пришлите! Нет камеры? Так придумайте что-нибудь! Выпросил кадры у румынских телевизионщиков. В стране было всего две видеокамеры, которые раньше обслуживали семью Чаушеску. Закончив перегон, я предложил румынским коллегам поехать на корпункт Советского радио и телевидения, чтобы отметить свержение диктатуры. Предложение было принято на ура.

Мы ехали через ликующий город. Улицы запружены народом. Автомобильные клаксоны пели на разные голоса, приветствуя гуляющих. Люди обнимались, целовались, поздравляли с победой. Во многих местах десятки людей, положив руки на плечи друг другу, образовывали круг и танцевали румынскую хору.

Несколько раз останавливали машину, чтобы записать короткие интервью. Никто из наших собеседников не знал, что делать дальше, и не мог даже предположить, как будут развиваться события. Почти все высказывания сводились к наивному утверждению: мы свергли диктатора и теперь будем строить настоящий социализм.

На корпункте гости пробыли недолго. Но мы успели договориться о совместной работе на завтра. К сожалению, никто из нас не придал значения слухам, что ночью в Бухарест должны войти верные Чаушеску подразделения. Якобы они специально обучались террористической деятельности, и пощады от них не будет.

Разошлись около 22 часов. Едва я успел сесть за рабочий стол, чтобы собраться с мыслями, как началась стрельба.

Схватил магнитофон и снова за руль. Звуки боя доносились со стороны телецентра. Ехал, выключив фары, примерно тем же путем, что и несколько часов назад. Город был темен и абсолютно пуст. Около телецентра полыхали две небольшие, очень красивые виллы. А вокруг шла стрельба такой силы, что следы трассирующих пуль в какие-то моменты создавали светящийся мост между телецентром и близлежащими домами.

Записав звуки боя для будущих радиорепортажей, я не стал испытывать судьбу и отправился домой.

С рассветом выехал на места ночных сражений. Стрельбы не было. Еще дымились сгоревшие за ночь дома. Асфальт повсюду был усыпан осколками кирпича и штукатурки, сорванными с крыш листами железа, обломками дверей и окон. На площадях и улицах, заняв ключевые позиции, стояли танки. Редкие машины старались на большой скорости проскочить по узким переулкам, избегая открытых мест. В одном из переулков путь моему Жигулю преградила группа людей. Сначала они хотели конфисковать машину для дела революции, но, узнав, что я корреспондент из Москвы, резко изменили тон и вежливо попросили отвезти в больницу раненную в ногу женщину. По ее лицу текли слезы. От боли она стиснула зубы, стараясь сдерживать стоны. А я, как назло, никак не мог отыскать вход в клинику. Все подъезды со стороны улицы были перекрыты, а двери забаррикадированы. С трудом нашел вход со двора, где женщину забрали санитары.

— Просто не знаю, куда класть, — сказал дежурный врач.

Все палаты и коридоры были заставлены койками с ранеными.

— Есть среди них террористы? — спросил я.

— Нет, что вы, только борцы за революцию.

В больнице был страшный холод. Чтобы согреться, поверх одеял люди набрасывали все, что возможно: одежду, старые матрасы, неизвестно откуда появившиеся циновки. Те, кто чувствовал себя получше, охотно рассказывали мне о ночных событиях. Большинство раненых ночью добровольно контролировали улицы и попали под обстрел. Но больше всего запомнились мне не рассказы, а глаза людей. В них был страх и огромная надежда, что власть Чаушеску уже не вернется.

Из клиники я поехал прямо в советское посольство, где действовал штаб по сбору и анализу информации. Журналисты приносили в посольство информацию, которую вряд ли могли собрать дипломаты, независимо от того, работали они на МИД или под крышей посольства на КГБ или ГРУ. Мы получали информацию не от осведомителей, а собирали ее сами, в самых горячих точках, в любое время суток. Однако, представляя к государственным наградам за работу во время революционных событий в Румынии, посол не вспомнил ни об одном из журналистов. А ведь не из шифрованных телеграмм посольства, а из наших репортажей в течение 4—5 дней узнавал не только Советский Союз, но и весь мир, что происходит в этой стране Восточной Европы. Напомню, в первые дни после свержения Чаушеску, кроме советских журналистов других зарубежных корреспондентов в Бухаресте не было. Прежние были высланы или уехали сами, а новые не могли пробиться через закрытые границы.

В посольстве я тоже получил много полезной информации, собранной дипломатами. Тогда впервые узнал о секретном приказе по Министерству внутренних дел Румынии (№ 2600 от 1988 года). Приказ предусматривал создание специальных боевых групп в случае необходимости защиты и восстановления порядка в стране. Для них должны были оборудовать явочные квартиры с запасами оружия, боеприпасов, средств связи, одежды и продуктов. Может, бойцы этих секретных подразделений действовали на улицах города и бесследно растворялись после боя? Но этого до сих пор никто не смог подтвердить. Было сопротивление организованным или действовали разрозненные группы фанатически преданных диктатору людей? На этот вопрос тоже нет ответа.

В середине дня заскочил домой пообедать. (Моя квартира находилась вместе со служебными помещениями корпункта.) Дома застал трех румынских журналисток, которые по дороге на работу решили у меня переждать перестрелку, вновь возникшую около телевидения. Женщины бросились ко мне, не скрывая слез благодарности.

— Спасибо вам за помощь!

— Ваши войска уже перешли границу и скоро будут в Бухаресте! Об этом только что сообщило румынское телевидение!

Я оторопел. Такого не могло быть. Об этом мне бы обязательно сказали в посольстве. К тому же прошли те времена, когда Москва отправляла свои войска в чужие страны. На дворе была горбачевская перестройка. Позднее в телецентре я выяснил: сообщение журналисты передали специально, чтобы сломить дух частей, верных Чаушеску.

Запущенная румынами утка, в миг облетела весь мир. Верховный Совет СССР сделал специальный запрос, на который отвечал Михаил Горбачев. Какие только фантастические сообщения не приходили на корпункт по разным каналам! Проверить их в страшной неразберихе первых дней революции было невозможно. Часто приходилось полагаться на интуицию. Однажды за такую же утку я получил выволочку от редакции, потому что не сообщил об отряде арабских наемников, из числа ранее обучавшихся в Румынии, которые якобы пришли на выручку Чаушеску.

На Маяк передавал материалы из дома по телефонным каналам. Сложнее с телевидением. Телецентр был единственным в Бухаресте местом, откуда технически можно было передать в Москву видеоматериал. Бои за телецентр шли регулярно. Однажды, по пути домой я попал под перекрестный огонь. Полтора часа лежал в снегу за кучей разбитого кирпича.

Румынские журналисты в те дни не покидали рабочих мест. Вещание шло круглосуточно. Ночевали журналисты в студиях, аппаратных, монтажных. Мне же приходилось пробираться на телецентр каждый вечер, чтобы перегнать отснятый за день материал. Заодно я выполнял заказы журналистов, которые в течение дня принимала по телефону моя жена. Заказы на хлеб, чай, сахар, кофе, теплые вещи. Зародившаяся тогда дружба с румынскими журналистами продолжалась все последующие 10 лет моей работы в Румынии. Они много раз выручали меня.

Спустя несколько дней после бегства Чаушеску, через закрытые границы в Бухарест пробились зарубежные телевизионщики. Одними из первых были репортеры из Ирландии. Мне удалось договориться: за услуги переводчика гида, шофера с машиной они дважды разрешили мне скопировать отснятый материал. К сожалению, съемочная группа из Москвы прибыла в Бухарест последней.

Вскоре по румынскому телевидению передали Обращение к народу только что созданного в стране Фронта национального спасения (ФНС).

Его прочитал Ион Илиеску, тот самый, который 22 декабря приветствовал восставший народ из 4-й телевизионной студии. В обращении говорилось: чтобы избежать хаоса и гражданской войны, необходимо ликвидировать безвластие, поэтому временно, до проведения всеобщих выборов, всю власть в стране берет на себя Фронт национального спасения. Совет Фронта, его высший орган возглавил Ион Илиеску. В состав Совета вошли люди различных политических взглядов, участники свержения диктатуры.

Вскоре после обращения ФНС по телевидению передали, что Николае и Елена схвачены в соседнем уезде и заключены под стражу в небольшой воинской части. Под большим секретом туда срочно выехали судьи Верховного трибунала, представители Генеральной прокуратуры и члены Совета Фронта национального спасения. Они на месте организовали поспешный суд над четой диктаторов и столь же поспешно привели в исполнение приговор. Николае и Елену Чаушеску расстреляли во дворе воинской части.

В день показа по телевидению видеозаписи суда и трупов бывших руководителей Румынии по стране прокатилось последняя волна, возможно, самых крупных боевых столкновений, после чего вооруженные выступления практически прекратились. Правда, еще можно было попасть под пулю снайпера.

26 декабря наши Жигули обстреляли недалеко от Дома правительства, когда мы ехали на встречу с Ионом Илиеску и премьер-министром временного правительства Петре Романом. Слава богу, успели укрыться за бронетранспортерами, которые прикрывали вход в здание.

Мы были первыми журналистами из доброй сотни зарубежных корреспондентов, которые к тому времени сумели пробиться в Бухарест, удостоенными интервью с лидерами новой власти. Они пришли на встречу с нами в свитерах. у Илиеску поверх свитера был надет простенький пиджачок. Глава ФНС свободно говорил по-русски. Илиеску и Роман обстоятельно ответили на все наши вопросы, кроме одного: кто же такие террористы? Было много предположений, но никаких убедительных фактов. Спустя несколько лет известный румынский кинорежиссер, сенатор Серджиу Николаеску возглавил специально созданную комиссию по расследованию событий декабря 1989 года. Но комиссия ничего не смогла доказать. Позднее за дело взялась другая парламентская комиссия. На этот раз ее возглавил лидер оппозиции Валентин Габриелиеску. И опять безрезультатно.

Перед окончательным отъездом в Москву довелось снова встретиться с ныне законно избранным президентом Румынии Ионом Илиеску. Я снова спросил его о так называемых террористах-защитниках режима Чаушеску. Как объяснить, что никто из них не найден и не наказан? — С нашей стороны дело вели самопровозглашенные следователи, не имевшие ни опыта, ни механизма для сбора нужной информации. Это были некомпетентные люди. В то время, как служба безопасности у Чаушеску была хорошо организована и высоко квалифицирована. К тому же у них было достаточно времени, чтобы стереть все следы.

Под конец встречи Илиеску подарил мне свою книгу Революция и реформа. Сделав на ней дарственную надпись, он не без гордости сказал: Ну вот, а говорили, что мамалыга не взрывается.

Сергей Железняк

Две точки на карте

Совет наставника

Самое главное — уметь грамотно сориентироваться и вовремя принять правильное решение, — напоминал мне время от времени мой (и не только мой) наставник в международном отделе Маяка Борис Васильевич Андрианов.

Сам он сию мудрость познал в войну. Капитан, командир артиллерийской батареи шел ночью впереди своего подразделения и, наткнувшись на солдата-регулировщика, в точности выполнил его команду — принять вправо! Только вот то, что для солдатика того было вправо, для идущих к нему навстречу должно было означать влево. Результат — молодой капитан Андрианов наступил на мину и потерял правую руку. Война для него закончилась. В этой ситуации возникает еще и вопрос философский — а может быть, тот бестолковый регулировщик спас в конечном итоге жизнь моему будущему наставнику, впоследствии хорошему журналисту-китаисту. Такова жизнь, и многие из нас по сей день любят ссылаться на принцип — худа без добра не бывает. Это, наверное, чтобы утешиться.

Классовое размежевание

Вот так же говорил я себе, когда меня утвердили заведующим Корпунктом Гостелерадио СССР в Венгрию. Было это в начале 1973 года. Страну за меня выбрали в кадрах. В Венгрии я бывал и раньше. В служебных командировках. Курица — не птица, Венгрия — не заграница, говорили у нас про нее. Впрочем, и про Болгарию то же самое. Пугало незнание языка и абсолютная неудача в попытках найти в нем хоть какие-нибудь родственные, или знакомые для русскоговорящего слова. Однако и оставаться в Москве, кажется, было уже невозможно. На одном из заседаний коллегий Гостелерадио тогдашний Председатель Сергей Лапин прямо сказал, что НАМ (имеется в виду руководству) и мне — тогда Главному редактору радиостанции Юность — пора размежеваться в классовых позициях. Мы, — добавил он, не можем более терпеть, чтобы вами и вещанием для молодежи руководили эмиссары из Тель-Авива и Вашингтона. Поезжайте-ка работать за границу, без вас будет чище эфир.

Я и по сей день помню атмосферу того заседания — черного четверга, как я определил для себя. Некоторые коллеги — главные редакторы — меня успокаивали, мол, не бери в голову, Дед (С. Лапин) погорячился, он просто терпеть не может джазовой музыки и вокально-инструментальных ансамблей. Ты это учти, и все образуется. Я же храбро отшучивался, что сейчас не 37-й год, ночью за мной не приедут, да и ссылают не как Пушкина в Кишинев, а за границу. Редакцию покидать не хотелось. Все вместе мы к тому времени уже сумели создать весомый авторитет радиостанции в эфире. Говорят, что в то время это была самая свободная радиостанция в Советском Союзе. Но кадровая машина уже закрутилась. Я начал проходить стажировку в десятке разных редакций. В основном на телевидении. Вскоре ко мне прикрепили преподавателя венгерского языка, и в библиотеке я стал брать книги венгерских авторов, слушать венгерские пластинки, проходить медицинскую комиссию, и ломать голову над тем, что делать с квартирой. По случаю появления в семье двойняшек, я только недавно получил ордер на вселение. Когда все как-то решилось, пошел за последним благословением к Председателю. Он выразил уверенность в том, что вот теперь-то молодежный эфир будет идеологически чище, и с плохо скрываемым злорадством заметил, что работать в Венгрии после товарища Каверзнева мне будет трудно. А я ведь и впрямь ехал его менять.

Почему я так подробно на этом остановился? Да чтобы у читателя не складывалось впечатление, будто бы в Гостелерадио направляли работать за границу людей прямо со специальных факультетов, страноведов, полиглотов или кого-то вроде этого. Лично мне всему этому предстояло учиться в стране пребывания. Когда через несколько лет прочитал в книге о радиостанции Юность (я в это время работал корреспондентом в Афганистане), что один из ее бывших Главных редакторов (боже упаси, это не про меня! Про другого), работая в Венгрии, отстаивает передовые рубежи советской дипломатии, подумал, что про тяжесть шапки Мономаха придумал не царь и не летописец, а болтливые журналисты. Чего греха таить, частенько мы очень легко обращаемся со словами. А с мыслями, как с тостами. Сказал, выпил, забыл. Лишь бы красиво.

На чужой стороне

Начало ноября 1973 года. Восточный вокзал Будапешта. Поздний вечер. Точнее, ночь. Меня и оператора Н. Вахромеева встречают А. Каверзнев и корреспондент Известий А. Тер-Григорян. Очень талантливый журналист. Он мне здорово помогал войти в страну, и познакомил с массой интересных людей.

Поехали в гостиницу Венгерского телевидения и радио.

Все первые семь дней готовились проводить в Москву Сашу Каверзнева. Он сразу сказал, что лучше всего познавать город и страну без гидов. Так что ключ от автомашины я получил из его рук на том же Восточном вокзале в вечер его отъезда. От вокзала до корпункта мы с оператором добирались вместо двадцати минут более двух часов. Города не знаем. Язык у меня тарабарский. Венгры хоть и объясняют что-то, но это же не диалог на уроке с преподавателем.

А через два дня уже звонок из корсети и вопрос — что будете сегодня передавать? А мне еще нечего передавать. Я и улицы-то вокруг корпункта изучить толком не смог. Еду к известинцу. Он посадил меня рядом со своей переводчицей-референтом, и та стала просматривать газеты. А мне же для Маяка нужны голоса. Связались с венгерским радио. Помогли. Потом с телевидением. Постепенно, стал обрастать связями.

Отношение тогда к нам, русским, было как к хозяевам ИХ страны и жизни. Нам ни в чем не отказывали. На многое закрывали глаза. И это психологически развращало не только нас, но и самих венгров. Они часто ездили в СССР и не могли не видеть, что у нас далеко не все так благополучно, как должно быть в стране победившего социализма. Но купленный в огромных количествах на улице Кирова в Москве дешевый, по сравнению с их ценами, кофе, строительные инструменты, пылесосы, холодильники и цветные телевизоры нивелировали наши общие жизненные проблемы. Про светлое будущее и тлетворное влияние Запада интеллигенция говорила одинаково саркастически, с умилением поглядывая на привезенный из Москвы цветной телевизор или радиоприемник. А та ее часть, что училась когда-то в Советском Союзе и хорошо говорила по-русски, покупала, как и я, в книжном магазине имени М. Горького книги русских поэтов и писателей, которые в Москве можно было купить разве что в Совмине или в ЦК КПСС. Мне, признаться, нравились первые ростки венгерской частной собственности. Я ее замечал повсюду. Маленькие частные парикмахерские, мастерские по ремонту обуви, электроаппаратуры, ателье по пошиву одежды, кондитерские кафе и пекарни, и даже частные зубные кабинеты.

Между Востоком и Западом

У власти в Венгрии стояла правящая партия ВСРП (Венгерская Социалистическая Рабочая партия), читай партия коммунистов во главе с Яношем Кадаром. Мне с ним приходилось встречаться неоднократно. Только интервью брал четыре раза. Человек был мудрейший. Скромности необыкновенной. Однажды даже довелось с ним быть на охоте и даже ужинать в маленьком ресторанчике. Охрана, естественно, была, но где-то, как мне показалось, в районе гардероба. Говорили, что все поблажки на проведение эксперимента с внедрением (точнее возвращением) частной собственности в стране он получил как извинение от КПСС за ввод войск в Венгрию в 1956 году.

Так вот, мне все это нравилось, и я начал с усердием рассказывать и показывать в телевизионных и радийных репортажах, как пытаются жить венгры при новом для себя строе. А материалы в Москве не дают. Приезжаю в командировку. Главный редактор информации Ю.А. Летунов спрашивает: мы что, тебя витрины магазинов снимать послали в Венгрию? Ты что там челюсть от восторга откидываешь? Ты нам покажи и расскажи, как простой венгр живет, как он нашу международную политику поддерживает... Цены у венгров растут? — спросил он меня вдруг. Растут. Но и зарплата растет, причем с опережением роста цен. А если я расскажу, сколько венгерское государство платит матерям на содержание детей, у нас женщины забастовку устроят. Про продовольственные магазины я уж и не говорю: наши фронтовики, что освобождали Венгрию, попав туда снова в качестве туристов, плачут скупыми мужскими слезами. Вот так мы пикировались с шефом.

Юрий Александрович, надо заметить, был сам блестящим мастером репортажа. И на мою, наверное, неубедительную реплику о том, что венгры при своем кадаровском социализме пятьдесят процентов мяса, овощей и зелени производят на своих приусадебных участках, что им разрешено гнать самогон, дозволено легко выезжать за границу, что они любят скрипку и лошадей, потому как в душе все гусары, сказал: — Так вот об этом и рассказывай.

Рабочий квартал

Так переквалифицировался в журналиста-откликоведа. Не успеет Л.И. Брежнев сойти с трибуны, а мне в Будапешт уже звонок из Москвы — надо отклик на его выступление. Едешь обычно на крупнейший комбинат Чепель. Там десятки разных вводов. Целая страна на острове. Приходишь в партком, или отделение Общества Венгеро-Советской дружбы. Объясняешь, что так и так, наш Генсек говорил сегодня об этом. Надо отреагировать. И на фоне доменной печи, или в сборочном цехе лудишь сюжет. Он же для телевидения, он же поподробнее для радио.

Между прочим, чепельские рабочие жили на острове в основном в частных одноэтажных домах. Не деревянных и не кирпичных. Что-то типа украинских деревенских мазанок. У каждого свой огород, куры, пара свиней и другая живность. И хрустальная мечта всей жизни — накопить на гэдээровский пластмассовый Трабанд. До центра Будапешта, до так называемой пешеходной части столицы, престижной, торговой, аристократической улочке Ваци на общественном транспорте можно было доехать за сорок минут, но я встречал на Чепеле людей которые за всю свою жизнь никогда там не бывали. Почему, спрашивал я их. Это не для нас, мы люди маленькие, был, как правило, ответ. У нас на Чепеле и так все можно купить, и значительно дешевле. Это штрих к вопросу о жизни простых людей. При этом замечу, что и в более обстоятельных беседах я никогда не замечал оттенка зависти или классовой злобы к тем, кто каждый день прогуливается по городскому Центру. Вот уж поистине — где родился, там и пригодился.

Чепель, между прочим, всегда был наиболее массово представлен в дни торжеств на главной площади города. Стройно шагали с оружием отряды рабочей милиции. Шли спортсмены и просто колонны демонстрантов. Как-то я попросил своего друга Ференца Дитриха (он был председателем одного из отделений Общества Венгеро-Советской дружбы на Чепеле) разрешить мне сделать репортаж рано утром Первого мая о том, как многотысячный коллектив собирается на праздник. Ты с ума сошел, — вскипел он, — любой праздник — это самый большой день краж заводского добра. Люди, готовя грузовики и наглядную агитацию к выходу на площадь, вывозят заодно все, что украли. Краску, ткани, инструменты, разобранные велосипеды, электротовары, словом, все, что можно незаметно вывезти, и служба охраны все это проверяет, составляет протоколы. А ты хочешь это снимать? Что подумают о нас советские товарищи? Дитрих, царство ему небесное, был наивным человеком. Может быть, самым наивным в Венгрии. Он умер, оставив в память о себе два-три десятка бюстов Ленина, Дзержинского, сотни советских вымпелов и несколько тысяч наших значков.

Память истории

А вообще, как к нам относились в то время венгры? Ответить на этот вопрос однозначно трудно. Я бы в свою очередь спросил, — а как мы к ним относились? Здесь всегда важен фактор исторической памяти, и то, как эта память взывает к поколениям живущих сегодня людей.

Каждую весну, 15 марта венгры отмечают годовщину буржуазной революции 1848—1949 годов. Для них это большой, всенародный праздник, с которым связана еще и память об их национальной гордости — поэте Шандоре Петефи. Это их Пушкин. Как-то мне удалось в своем репортаже определить сущность этого праздника. Может быть, сами венгры этого и не оценили, но я заметил, что в этот день венгры как никогда чувствуют себя венграми. Мы с оператором всегда бродили 15 марта по улицам Будапешта, снимали группы молодежи с их транспарантами, на которых были начертаны слова Петефи о том, что никогда венгры не будут рабами. Видели, как полиция увозит в машинах наиболее разгоряченных из них в участки, и никогда не позволяли себе громко разговаривать по-русски. Мы знали, как и они, что это именно русский царь и наши русские казаки помогли австрийскому императору подавить революционное восстание и что мы помогли пленить лидеров революции, которых впоследствии казнили. Я уж не говорю о том, что невозможно было найти тогда ни одного советского журналиста (кроме дуболомов), которые бы свято верили — не введи мы в Венгрию в 1956 году свои танки, вся социалистическая система рухнула бы в одночасье. Ну а поскольку страна тогда фактически раскололось на два лагеря, всегда в годовщину вторжения наших танков не трудно было найти людей, которые перед телекамерой или микрофоном, это горячо одобряли. Такова жизнь, — говорят не только во Франции.

Так вот, ноябрьские эти годовщины на моих глазах вспоминались венграми все явственнее, что ли. Напомню кое-что из истории.

На рассвете четвертого ноября 1956 года советские танки начали фронтальное наступление на Будапешт, и вскоре повстанцы были разбиты, хотя над их сообщниками и сочувствующими жестокие со стороны властей разборки продолжались еще и в 1957 году.

И вот я заметил: как наступал ноябрь, так накалялась общественная атмосфера. Все вроде бы в порядке. Все спокойно, но венгры в магазинах и на рынках, Да и в общественных учреждениях по отношению к русским становились подчеркнуто вежливыми. Мол, вы здесь хозяева, и мы это помним.

В очередную такую годовщину всех нас собрал Посол и попросил без особой необходимости в те дни не покидать Будапешт и вообще не маячить на глазах у венгров. Я решил, что уж на охоту-то в общество, где я был приписан, съездить стоит, хотя и слышал, что в том районе, а там был расположен полк истребителей, на днях была совершена попытка нападения на часовых. Когда мы возвращались с охоты, а со мной были еще два приглашенных мною журналиста, нас на лесной дороге остановили вооруженные ружьями люди и потребовали, чтобы мы вышли из машины. Я дал команду газ, и мы, едва не смяв севшего на капот человека, рванули вперед. По машине выстрелили. К счастью, из ружья. Дробь оставила только вмятины. Но стрелявшие увидели в свете фонариков и номер моей машины. Красный, советский. Утром, когда я собрался доложить о случившемся в консульство, там уже лежала устная докладная от венгров. Мол, они ловили сбежавших из тюрьмы трех преступников угнавших Волгу, и приняли нас за них. Итог — суровая разборка и сиюминутное решение Посла выслать меня на Родину.

Как ни странно, спасли меня от этого сами венгры в лице руководителя их МВД, но вообще-то с послами мне всегда не очень везло, а может быть им со мной, но об этом позже. Тогда надо было смывать грех.

На мою удачу дорогой Леонид Ильич Брежнев в очередной раз выступил с какой-то инициативой подкрепить мир во всем мире, и в одной венгерской газете появилось сообщение о том, что 85-летняя жительница одного села откликнулась на это дивным рукоделием. На полотенце она вышила в народном стиле Калочай здравицу в честь нашего вождя. Мы с оператором сразу ухватились за этот факт и помчались делать репортаж. Сначала заехали в контору сельхозкооператива. Старушка нас не ждала. Сидела у прогнившего забора своей тони — хутора и что-то вышивала на продажу. Белый, потрескавшийся домик. Под навесом крыши связки красного перца — паприки. Пять или шесть тенистых деревьев — акаций. Два деревянных корыта. В одном вода, в другом кукуруза. Четыре свиньи. Несколько овец и пыльных кур. Блохастая, кудлатая собачонка. Неподалеку колодезный журавль. Синее небо с белыми беспечными облаками. А вокруг, насколько хватает глаз, — пуста — выжженная степь. Красота, которая осталась в моей памяти навсегда. Глаза закрою и вижу...

Из афганского блокнота

Бронетранспортер даже и не замедлил хода, а уазик, с которого мы вели съемку окружающей нас местности, заглох прямо посреди неширокой и мелкой речушки. Капитан предложил пойти вперед на полянку и подождать, пока солдаты устранят неисправность. К бою, — на всякий случай скомандовал он передернул затвор Калашникова. Мы с телеоператором, тоже на всякий случай достали из-под курток пистолеты. Не успел я сделать несколько шагов к берегу, как сзади автоматная очередь и прямо в двух метрах от меня, в фонтанчиках взорванной земли берега забился толстый канат. Кобра, — определил капитан. — Смотреть надо вперед и под ноги, товарищи журналисты. Эти твари хуже пули. Творческое настроение сразу улетучилось — огромные змеи стали мерещиться повсюду. Давайте-ка, на броню, — предложил капитан. Почему не внутрь? — спрашиваю. Попадут духи — внутри сразу в жареные консервы превратитесь, а снаружи — может, и выживете. Ну контузия. Ну ранение. А внутри — только братская могила. Сам-то, капитан, не боишься? Уже нет. Я здесь больше года. Свой интернациональный долг перед семьей выполнил. Если что, по крайней мере уверен, жена моя и дочь будут на импортных креслах хороший японский телевизор и видео смотреть. Значит, жертвы были ненапрасны.

Это запись из моего блокнота. Джалалабад. Июль. 1984 год. Понятно, что я уже в Афганистане. Уже ровно три года. Я еще не знал, что впереди у меня еще здесь целый год и потом еще три командировки сюда же.

А уезжал в июле 81-го, и опять под фанфары. Время было наивное, брежневское. Народ вокруг все больше душевный. Выступил я на партбюро редакции вещания для Москвы. Осудил (с массой фактов, естественно) начальника за то, что он использует служебное положение и эфир в своих корыстных целях, вот его и не избрали в партбюро. Как сейчас помню, это была пятница, вечер, а в понедельник утром я уже сидел в кабинете все того же Председателя С.Г. Лапина. И он мне говорил, что хоть биография у меня и завидная, но вот только руководителя редакции мы в обиду не дадим. Так что собирайтесь и поезжайте работать в Афганистан. Вы ведь, слышал я, еще и охотник, вот вам самое там место будет. А уж какая во время войны (хоть и необъявленной) охота! Там на нашего брата — шурави — афганцы охотились. И не безуспешно.

На войне, как на войне

Хотя лично мне везло чудовищно. Однажды собрались лететь вместе с корреспондентом Правды Владленом Войковым и корреспондентом Комсомолки Хулькаром Юсуповым в город Мазари-Шариф. Нашим бортом. А в аэропорту не дают добро на взлет. Сильный боковой ветер — афганец. Командир говорит - поезжайте мужики домой. Оставьте телефон, как только по метео все будет в порядке, я вам позвоню. Мы у меня дома пообедали. Сморились. И, звонка, видно, никто не услышал. Дом был большой, просторный. Чтобы не было вопросов, скажу, что нам было запрещено жить в Посольстве, вот мы, журналисты, и снимали особняки. Другой жилплощади в Кабуле для иностранцев не было. В общем, не улетели, а самолет тот сбили ракетой при заходе на посадку Я потом частенько смотрел на громадное черное пятно от сгоревшей машины и ее обломки. В другой раз прилетели с оператором поздно вечером из командировки. Уже под комендантский час. Меня даже наш патруль арестовал. Едва откупился от капитана кассетами с записями Высоцкого. А уж за полночь звонок — завтра в пять утра быть на вертолетной стоянке. Предстоит лететь под Джалалабад на сдачу банды. Повод для репортажа уникальный. Но будильника я не услышал. А вот две вертушки, как оказалось, заманили в засаду и обстреляли, едва те зависли в метре от земли. Советника нашего, получившего тяжелое ранение, пилоты успели втащить на борт. Вторую вертушку продырявили как решето. Представляю себе, как бы мы с оператором, выскочив на минуту раньше, стали собирать свою аппаратуру для съемки. И где бы сейчас были. Ну и еще из области случая-везения. Сгорел у меня в доме итальянский бойлер для нагревания воды. Трехсотлитровый. Я звоню хозяину, а он при королевском режиме был начальником государственной охранки. Выпускник Оксфорда. Генерал. Потрясающе красивый мужчина. Но, как про него говорили, в крови человеческой по самые плечи. При новом режиме арестован не был и жил на то, что сдавал в аренду несколько собственных домов. Так вот, забирает он перегоревший бойлер и увозит его в ремонт. На другой день приезжает с мастером и ставит на место в ванной комнате на втором этаже. Жена собралась принять ванну, а потом устроить постирушку. Включили на нагрев. Бойлеры эти, как и все, набрав заданную температуру, автоматически отключаются в ждущий режим. Позвонил наш друг и пригласил нас на ужин. Мы с Натальей быстренько собрались и уехали. Через минут двадцать-тридцать на корпункте прогремел взрыв столь чудовищной силы, что в летнем кинотеатре нашего Посольства прервали сеанс. Корпункт был метрах в ста пятидесяти от этого места. Когда мы приехал вечером домой, то не обнаружили ни стальных ворот на заборе, ни дверей в доме. Со страху куда-то убежала собака по кличке Шарон. Вместо ванной комнаты — груда кирпичей и щебня. Все двенадцать моих сорочек и какие-то предметы женского туалета влипли в потолок, который, кстати, сместился с балок, да так и не встал на свое место. У меня только и хватило эмоций на дурацкое заключение, что если бы я не настоял на поездке в гости, то вместе с рубашками на потолке сушилось бы еще и женское тело. Все стекла в окнах второго этажа выбиты. А два кондиционера улетели на несколько метров от стены дома. Как определили наши специалисты, взрыв был эквивалентен противотанковой гранате. Весь садовый участок был в белой пыли. Этот снег образовался от моего годового запаса стирального порошка. Странным образом исчез и мой швейцарский хронограф. Очень дорогой. Но его кто-то из тех, что без меня осматривали дом, носит и по сей день. Вещь вечная. Как показало расследование, в мастерской по ремонту бойлеров, как увидели того генерала, решили что другого повода расквитаться с ним не будет, и намертво закрутили клапан регулировки температуры. Дальше понятно. Получился мощный паровой котел без возможности регулировки нагрева, а значит, и давления. Так что взрыв был задуман не против меня. Хотя тех умельцев после допросов, я думаю, расстреляли. И сегодня помню утреннюю разборку. Посол, которого мы все очень уважали, да и он, надо заметить, к нашему брату-журналисту относился так же, спросил меня сурово — почему я не был дома, когда прогремел взрыв? Я ответил, что если бы я был в доме, то мы бы сейчас не разговаривали, я бы наверняка погиб, а возможно, трупов было бы два. Повторяю, Фекрят Ахмеджанович Табеев очень уважал наш труд, ценил информацию, которую мы привозили из провинции, и помогал нам в работе, чем только было можно. Но в тот раз отдал распоряжение — перед каждой поездкой по городу непременно сообщать дежурному по Посольству адрес, цель поездки и планируемое время возвращения домой. Но что значат эти формальности на войне? Их никто не соблюдает. Да и многое вообще не соблюдается с точки зрения здравого смысла. Например (это касается моей личной журналисткой биографии), Посол дважды объявлял на планерках о представлении меня к высоким наградам — орденам. Меня все поздравляли. Но я их так и не получил из-за скандального развода, в котором участвовали не столько я и моя бывшая жена, сколько партком и Управление кадров. Время было такое. Неравнодушное. Но, тем не менее, несмотря на такие вот отдельные неприятности, а случалось их не мало, работать в Афгане для меня было одно удовольствие. Практически в телевизионный и радийный эфир шло все, что я присылал. Председатель меня хвалил за работу на партийных активах, как мне рассказывали. Вот что значит человек на своем месте, вот что значит принять правильное решение, приговаривал он при этом. Ну совсем как мой наставник Борис Андрианов.

Парадоксы бытия

Я часто думал, что когда мы собирали военную экспедицию в Афганистан, то совершенно не позаботились почитать что-нибудь про историю этой красивой страны с ее плохо предсказуемым народом. Точнее, племенами и их постоянной враждой между собой. Это как в случае с Чечней. Партийные советники слали в Москву победные отчеты о растущих рядах партии НДПА. А на непримиримые противоречия в рядах партии и ее двух группировок парчам и хальк особого внимания не обращали. Они дрались за власть, а мы держали нейтралитет, остерегались вмешиваться в их споры, так сказать, из интересов общего дела. В страну, которая жила в четырнадцатом веке по своему календарю со всеми вытекающими из этого последствиями, мы решили экспортировать на танках свой социализм. Получалось нелепо. Чехарда какая-то. Открывались пропагандистские кружки, лектории, работали семинары, партийные библиотеки при райкомах, организовывались регулярные митинги. Афганцы на них, надо сказать, ходить любили: не надо работать. Идет по городу стотысячная толпа и орет: Смерть Америке! А потом люди идут на рынок и покупают муку из соседнего Пакистана, а на мешках написано американская помощь.

Любимая обувь афганцев — резиновые калоши. Мы их отправляли туда в качестве гуманитарки миллионами пар. Но на подошве унылый знак — фабрика Красный треугольник, а нет по-английски сделано в СССР. Фонарик на рынке купишь — на нем надпись сделано в Китае. Правда, и на реактивном снаряде, что пробил крышу пристройки к моему дому и, к счастью, не взорвался, тоже была надпись сделано в Китае. А, вообще, вся пропагандистская работа с населением велась в мечетях, и мулла, образно выражаясь, перепевал любого партийного пропагандиста. Но были и так называемые красные муллы. Их нередко жестоко убивали в отличие от губернаторов. Искать и показывать ростки новой жизни в таких условиях нам, журналистам, было непросто.

Представьте себе ситуацию. Сидим в Министерстве обороны Афганистана, и боевой генерал начинает выступление такими словами (цитирую по записи в блокноте): Контрреволюция уже не в состоянии воспрепятствовать революционному процессу. Сегодня 27 уездов и волостей подконтрольны народной власти, 168 — подконтрольны лишь наполовину, 98 уездов и волостей находятся полностью под контролем душманов. Далее он перечисляет длинный список военных трофеев, количество убитых и взятых в плен духов. Оказывается, что сотни банд уже перешли на сторону народной власти, с сотнями других ведутся переговоры. И так далее, и тому подобное. Но, замечает генерал, скоро зима, перевалы занесет снегом, и мы вновь ослабим наше влияние на народ. Не правда ли, что-то знакомое можно слышать и сегодня из Чечни? А фамилию того боевого афганского генерала я не называю, так как он живет у нас в России. Скрывается теперь уже от талибов, а к новой власти еще не прибился. Летишь в такой обстановке на вертушках в уездный город, останавливаешься, естественно, у наших военных. Днем можно работать, снимать. Часов так до трех. Далее в городке власть до рассвета принадлежит уже душманам. Так что надо вовремя рвать под крыло к нашим воинам. Официально, вплоть до июля-августа 1985 года нам было запрещено рассказывать об участии советских войск в боевых операциях. Хотя они проводились каждый день. Ведь и Кабул по ночам патрулировали наши десантники.

Да и афганцы воевали лучше и смелее, когда знали, что их подпирают наши солдаты. А вообще-то на необъявленной войне и границы не объявлены. То есть на картах они есть, но кто же их соблюдает. Идут кочевники с тысячными стадами скота, с домашним скарбом. Женами и детьми. Что провозят и проносят, одному Аллаху известно. Мне говорят: Вот эти ребята-спецназовцы, позавчера раздолбали огромный караван, с оружием шедший в Афганистан. Расколошматили в пух и прах еще на Пакистанской территории. — А как же граница?! — Да ни как. Вот так. А можно их снять и поговорить с ними? — Нет, нельзя. Но если хочешь увековечить сей народ, то мы их сейчас в парадное переоденем, возьмут они в руки лопаты и сделают вид, что копают для мирного населения арык. Да ты не смейся, их хоть родственники дома увидят. Считаю, что это самая постыдная часть моей журналистской работы в Афгане. Сидишь у ребят в полку, разговариваешь о том, да о сем. Смотришь, как они на самодельных календарях отмечают каждый прожитый день. Провожаешь их на боевые операции, стакан выпиваешь за удачу, а через три дня опять стакан, но уже не чокаясь. И пошел груз 200 на Родину, если, конечно, еще осталось что запаять в гроб. Заходишь к вертолетчикам — ребята, можно у вас переночевать? Нет свободных коек, говорят. Да вон их сколько! Нельзя, вчера духи вертушку сбили. Остались, ребята лежать в ущелье. Забрать не можем — духи из пулеметов поливают. Так что надо дать постелям остыть. Иди в соседнюю палатку ночевать.

Поэзия фронтовых дорог

Как-то я пригласил в один из наших полков (он охранял Королевский дворец, в котором заседало афганское правительство) прилетевшего в Кабул поэта Роберта Рождественского. Знакомы мы с ним были давно, еще со времен моей работы в молодежной редакции. Собрались на встречу офицеры и солдаты. Командир, не буду называть фамилию, он живет в Москве, любил сочинять стихи. Своеобразные, правда. Мог, а может и сейчас еще может, по двадцать-тридцать минут самозабвенно, как акын, что-то говорить, пытаясь при этом рифмовать последние слова. В общем, что-то вроде белых стихов. Перед встречей с московским гостем я опасался, что командир непременно захочет тряхнуть поэтическим даром, и попросил его от этого воздержаться. Роберт читал свои стихи разных лет. Встреча явно удалась, как вдруг полковник встал и сказал, что он тоже хочет кое-что добавить. И начал читать всем известные строки Жди меня, и я вернусь. Прочел все стихотворение, пожал руку Рождественскому, и признался, что вот эти военные его стихи он любит более всего. И не только он, а все, кто сегодня воюет, потому, как у всех дома остались, и, надо полагать, ждут, жены и невесты. Да и просто подруги. Роберт, не моргнув глазом, чуть заикаясь, ответил, что ему бы очень хотелось написать когда-нибудь такие сильные и пронзительные строки, но это еще до него сделал его друг Константин Симонов. А у него вот так не получилось. Ничего, у вас еще получится, заверил комполка. Я вот тут тоже хочу вам кое-что предложить для разгона. Я замер, но речь, как оказалось, шла о десантном обеде и бане. Почему из памяти вылезают такие воспоминания, а не боевые операции со стрельбой и танковой канонадой? Да потому, что на своем опыте убедился — жизнь она везде жизнь со своими смешными и подчас нелепыми историями. Они-то и скрашивают обыденную жизнь. Признаться, в Афганистане мы думали, что сегодня, возможно, живем последний день. Отсюда и адреналин, и желание совершить что-либо без тормозов. И спиртное. По-мужски. Нередко с первым знакомым. Но труднее всего, я думаю, там было женщинам. Как привыкнуть к постоянным взрывам? А к тому, что природа требует любви? Наконец, удовлетворения сексуальных потребностей? Да ведь это и мужчин касалось. Сколько женщин приехали в Афганистан заработать чеки, а заодно, может быть, уж как получится — решить и проблему с личной жизнью. Молодые лейтенанты предлагали руку и сердце женщинам, которые им в матери годились. Прогулки весной по главной пыльной аллее штаба сороковой армии, когда, не со зла будет сказано, очень обострялись фекальные запахи, никак не охлаждали пыл влюбленных. Разве что ветка сирени в руках у дамы выглядела эдаким ароматическим диссонансом общей атмосфере... Суббота, и у здания нашего Консульства кто-то щелкает фотографии брачующихся на память. Сюжет незамысловатый - молодожены снимаются по очереди — на ишаке или возле него. Это значит что очередной военно-полевой роман закончился женской победой. Неперспективная семья зарегистрирована. И неважно — вернется ли молодой офицер к своей престарелой женушке из боевой операции через несколько дней, или ей вручат похоронку. Это еще божеский вариант. Домой уедут, скорее всего, разведутся. А уж какое раздолье было проституткам. Их называли чекистками. Грязнее всего о них отзывались афганцы-дуканщики. Торговля телом совершалась прямо за занавеской, а помощник дуканщика, чаще всего несовершеннолетний отрок, продолжал торговать. Но жрицам любви было плевать — домой они возвращались, как афганцы, выполнившие свой интернациональный долг. И с хорошими деньгами. Вот и своя удача! На войне тоже, оказывается, у каждого своя. Я всегда думал — почему в нашей армии нет официального института маркитанок? Но, повторяю, жизнь есть жизнь. Она и нашему брату-журналисту дарила порой такую профессиональную удачу, что представительницам древнейшей профессии и не снилось. Еду утром к нашему авиарейсу. Думаю, передам с ребятами письмишко в Москву, да и пива куплю в буфете аэропорта. Все-таки надежнее, в смысле чистоты продукта. Не доезжаю метров триста и вижу, как от передней стены здания, самой застекленной, отделяется часть, вверх взметается черный дым, и только после этого слышу взрыв и ощущаю ударную волну по корпусу автомашины. Через секунды я уже был в аду. Трупы. Крики. Стоны. Не знаешь, кому надо помогать. Ботинки вязнут и скользят в кровище. Быстро появилась охрана, солдаты, полицейские. Завыли сирены подъезжающих машин скорой помощи. А я помчался звонить своему оператору. С трудом дозвонился. Он спал. Быстро, говорю, дуй в аэропорт с камерой. Здесь страшный теракт, масса убитых. А он мне сообщает, что у него не заряжены аккумуляторы. Я в отчаянии послал его подальше и бросил трубку. Он хоть и с опозданием, но подъехал. То, что мы успели снять — уже шла уборка, убитых увезли, люди сидели с окровавленными повязками, — произвело такое впечатление в Москве в редакции, что сюжет в тот же день не рискнули дать в эфир. Шло какое-то согласование. Потом, позже, когда я был в командировке, Председатель спросил — как это мне удается сразу после взрывов, как он заметил, всегда находиться в эпицентре действий? Вы, что же узнаете о них заранее, пошутил он. Не мог же я сказать ему, что ехал в аэропорт поправить здоровье, потому как накануне был у десантников в бане. Да и пиво в дуканах еще со времен Второй мировой войны. И дороже намного. Кстати весь Кабул — это восточный базар. А на базаре надо уметь торговаться. Сбивать цену. Раза в два-три. Без этого ты продавцу просто неинтересен. Но на это уходит немало времени и эмоций. Оператор, с которым я работал, как-то заявил мне, что я не умею торговаться, и предложил поехать с ним в магазин купить ему акустические колонки, а заодно и поучиться у него ремеслу купца. Приехали. Так, — сказал без всякого видимого интереса мой коллега, обращаясь к хозяину лавки, — сколько ты хочешь за модель Sonу? Ага, десять тысяч афгани.

А за пятнадцать обе отдашь? Как это обе, — изумился продавец. — Они же продаются в паре. Цена десять тысяч. Меня скрючило от хохота, торговец сокрушенно качал головой, понимая, что базара не будет. А я так никогда и не научился, по сей день, торговаться.

Уходим

Жизнь в Афганистане начала преобразовываться не с победой Апрельской революции, и не в связи с мало заметными победами народной армии и Царандоя (войска МВД) над душманами. На этом фронте все было без особых перемен. Рутина на фоне бесконечных происков реакционных мусульманских группировок. Но вот переговоры в Женеве весной 1988 года и подписание Женевских соглашений сразу внесли в устоявшийся уклад элемент беспокойства. Я поехал на первый вывод наших войск. Наши ребята драили пуговицы, бляхи и медали. Оркестранты чистили медь своих инструментов — все готовились к отбытию на Родину, а афганцы, между тем (понятно, не все), с тревогой спрашивали нас, а что будет с ними после того, как советские войска полностью уйдут из их страны. Мы-то об этом не думали — ни когда вводили войска, ни когда собирались их вывести. Активизировались разговоры о национальном примирении, об отказе на монополию власти одной партией, о необходимости прекращения братоубийственной войны, но по всему чувствовалось, что все-то и начнется в этом улье, как только мы отсюда уйдем. Пятнадцатого мая, помню, пошли первые колонны нашего ограниченного контингента. Западных журналистов, наблюдавших и снимавших этот процесс, было более 1200 человек. Но вот поверьте, радости лично у меня не было. На высоких вершинах лежали яркие языки белого снега, во всю шпарило безжалостное солнце, мчались с гор зловонные ручейки, орали уличные торговцы, гудела клаксонами бестолковая и никем не управляема вереница автомобилей, а в привычную эту картину уже что-то вкрадывалось. Да, по-прежнему ухали орудия, гудели самолеты и вертолеты. Вот только бал правила какая-то торговая вакханалия. Наши военные в окружении женщин скупали в лавках-дуканах все подряд. Даже чеки, которые еще недавно сами же и продавали афганцам. Красная армия всех сильней почему-то вспоминались мне строки из песни. Как-то все это действо походило на бегство. Полковник при капитане крыл за что-то подполковника матом и уверял, что он видел командующего Варенникова в гробу вместе с его звездой Героя, потому что тот вчера бросил в Джелалабаде десятерых советников на верную погибель, а у него самого (полковника) только что спиз...ли на зеленом базаре портфель с чеками. Чурки-суки осмелели. Знают, что уходим. И все потому, что все через жопу. Я думал с горечью, что раньше бы, в царской-то армии, после такой публичной дискуссии случилась непременно дуэль. Заметил вдруг, что дуканщики, владеющие английским языком, заговорили на нем с покупателями. Враз забыли русский. В городе появились случаи избиения советских переводчиков. Правда, таджиков, но какая разница. Наиболее патриотично настроенные афганцы вспомнили про тяжелейшее поражение англичан в их стране в 1880 году и про провозглашение в 1919 независимости Афганистана. Не получилось у англичан, не получилось и у русских, с гордостью заявляли они. Впрочем, о горечи нашей миссии в Афгане я написал и рассказал немало. Я постоянно говорил, что у нас всегда больше патронов, чем рублей. Лучше бы было наоборот, да еще конвертируемых. Не надо было туда входить, а уж выходить и подавно... Но дело, как говорится, сделано. Неуклюже. Мы все, тем не менее, во всем этом участвовали и при всем этом присутствовали. По-разному, разумеется. А итог? Десятки тысяч убитых и раненых, развращенное и криминализированное общество. И все ради какого-то интернационального долга.

Перестройка по-венгерски

Венгрия во вторую мою командировку (там был разгар перестройки), встретила меня плакатами — Русские — домой! Страна готовилась к первым демократическим выборам. В госучреждениях составлялись списки на того, кто учился в Советском Союзе. Вскоре их убрали со службы. Мои бывшие друзья и знакомые не проявляли ко мне былого интереса и симпатий. Я был разочарован. В первой командировке было действительно интересно и хорошо, а во второй после Афганистана мне не хватало адреналина. Правда, надо признать и то, что у нас в Москве в 1989 году были пустые полки в магазинах. Какие-то талоны. Очереди. Мне предложили командировку, я согласился. Все-таки четыреста долларов оклад. Да и жить в Москве было негде. Поехал, но вскоре и пожалел, что согласился. Часто вспоминал строки стихотворения — никогда не возвращайся в прежние места. Но время побежало. Уже и выборы в Венгрии состоялись. И бурное было ликование. Не пойму и сегодня — по случаю чего. Сколько у людей вскоре было горького разочарования в красивой, плакатной предвыборной кампании: ведь люди стали жить хуже, потеряв сразу практически все социальные гарантии. Народ, устав от гуляшного социализма, согласился рискнуть на демократический эксперимент. Кстати, венгры, по статистике, держат твердое первое место по числу самоубийств в Европе, так что для них прыгнуть в неизвестность — это как бы самое оно. Вот они и пошли на участие в опыте. Не случайно же один из их поэтов сказал, что страна моя как плот — никак не пристанет ни к одному берегу. Ну а для тех, кто все-таки пристал к берегу, их не так много по сравнению с общим числом народонаселения. Открылись шлюзы для возрождения частной собственности. Бывшим владельцам фабрик и заводов, а также доходных домов и земель стали возвращать их национализированное некогда имущество. Правда, не деньгами, а специальными бонами. Но и это было не плохо. Расцвела спекуляция бонами. Одни вмиг стали богачами, другие пытались понять (и сейчас еще продолжают это делать), — как это у них не хватило ума с толком распорядиться тем, что им само пришло в руки. Ну, в общем, понятно — пошел процесс формирования среднего класса. По сей день формируется. В деревне то же самое. С фермерством дело буксует. В деревне, как известно, живут по принципу — курочка в гнезде, да яичко еще, сами догадайтесь, где. Виновата во всем, говорят, банковская система. Она пока недоверчиво несовершенна. Впрочем, бог с ней, с этой венгерской приватизацией. Мне было интересно наблюдать процесс законотворчества. Принятие новых законов, внедрение их в практику, наконец, опыт, опыт и еще раз опыт венгров в приобщении к европейским ценностям и цивилизованным правилам жизни. Вот что мне было интересно как журналисту. Я понимал, что и нас сия чаше не минует. И задачу свою видел в том, чтобы уберечь нас от наступания на грабли. Пусть и чужие. А из Москвы мне твердили — что это я все про экономику да реформы. Надо что-нибудь интересненькое. Забегая вперед, скажу, что когда арестовали красноярского предпринимателя Анатолия Быкова, вот тогда интерес к венгерской столице у нас в редакции пробудился немереный. Меня к узнику не пустили, точнее, он сам не захотел встретиться. И о его самочувствии я каждый день справлялся в нашем Консульстве, да из редких заметок в венгерской прессе. Но это так, из области журналистской невезухи с темами. На темы ведь можно иногда в буквальном смысле и нарваться. Проезжаю мимо отеля Геллерт и вижу, как один из самых красивых в городе памятников нашим погибшим советским солдатам и офицерам из красного гранита сносит бульдозер. Я звоню оператору, и спустя несколько минут мы снимаем это действо, а в кадре наступающие на нас с кувалдами и ломами работяги. Вскоре это прошло основным сюжетом в программе Время, в материале об отношении венгров к памятникам советским военным, погибшим за освобождение Венгрии от фашистов. Вот тут-то и началось. Посол заявил на планерке, что я разрушил первые ростки восстанавливаемой российско-венгерской дружбы, и объявил меня персоной нон-грата на территории Посольства. Отец русской демократии Егор Яковлев — тогдашний Председатель нашей телерадиокомпании — приказал срочно меня поменять. К чести моих коллег, посмотревших материал, все они, кому было предложено поехать мне на замену, отказались это сделать, проявив таким образом солидарность с опальным. Через несколько дней должен был состояться визит Б.Н. Ельцина в Венгрию, а мне в Посольстве по указанию Посла И. Абоимова не выдают аккредитацию на визит. Олег Добродеев, тогдашний руководитель редакции, позвонил в Посольство и пригрозил разборками в администрации президента. Не со мной, естественно. Аккредитацию я получил, но путь к сердцу Посла уже никогда, хотя в первую мою командировку в Венгрию мы с ним стали друзьями. Истина, оказывается, для некоторых людей, не всегда дороже. Вскоре после этого случая мы и венгры подписали Соглашение о взаимном Уходе за памятниками погибших воинов. Я мало написал о своей второй командировке в Венгрию. Жизнь в стране складывалась как-то вопреки здравым принципам. Венгры выбирали то одно правительство, то, разочаровавшись в нем, другое. Затем, странным образом проголосовав на референдуме (в нем приняли участие менее половины избирателей), присоединились к НАТО, понадеявшись на американскую манну небесную. И так вот, по сей день, дрейфуют, как тот плот между двумя берегами одной реки — ЖИЗНИ. Не могу не сказать о том, что работать в те годы было сложно. Об этом же говорили и мои коллеги-журналисты. В последний период моей командировки в Венгрию, было ясно, что она стала явно терять интерес к России. Мы платили ей тем же. Думаю, что восстанавливать былые, точнее строить новые отношения, партнерам придется в атмосфере вежливого недоверия друг к другу. Но об этом будут рассказывать уже наши потомки.

Владимир Фадеев

Восток — дело тонкое

Сейчас профессия собственный корреспондент в нашей стране стала достаточно редкой. Даже ведущие программ часто путают, называя собственного корреспондента специальным или просто корреспондентом. Я — собственный корреспондент радиостанции Маяк на Ближнем Востоке, пожалуй, самой горячей точке планеты. Считаю, что мне повезло. Ежедневно событий столько, что приходится лишь фильтровать и давать самое важное, а не страдать от отсутствия информации. Конфликт на Ближнем Востоке продолжается уже более полувека, и пока неясно, когда и чем завершится.

Находясь постоянно в Каире, я отвечаю за целый регион. И для того, чтобы хорошо представлять себе ситуацию в той или иной стране, приходится много ездить. В свою первую загранкомандировку я попал еще в начале 80-х, когда возглавил региональное отделение советского телевидения и радио в странах Ближнего, Среднего Востока и Африки. Можно представить себе, сколько возможностей открывалось для журналистской деятельности. Несмотря на некоторый опыт работы в арабских странах, где мне приходилось бывать и ранее, многому пришлось учиться на месте. Прежде всего понимать местные обычаи и традиции, культуру народа, вживаться в страну, что позволит в дальнейшем правильно ориентироваться в обстановке и давать объективные материалы с места событий.

Поначалу, естественно, было немало ошибок. Так, впервые попав в Ливию, я захотел записать репортаж для Маяка прямо на улице города, с тем чтобы в микрофоне был слышен интершум, колорит местной жизни. Но не прошло и трех минут, как вокруг моих запястий защелкнулись наручники. Местный полицейский весьма сурового вида вырвал у меня из рук служебный Репортер, который мы в шутку называли крупорушкой. Тогда это был тяжелый и неудобный пленочный аппарат венгерского производства. Правда, звук он писал неплохо. Так вот ливийский полицейский, нажимая на все имеющиеся в магнитофоне кнопки, страшно ругался. Не скажу, что я испугался, но все же кое-то неприятное чувство, особенно в наручниках, я испытал.

Сначала я ничего не мог понять — полицейский говорил быстро и на местном диалекте, который значительно отличается от литературного арабского языка, который мы изучали в институте. Но затем сообразил, что записывать как, впрочем, фотографировать или снимать на видеокамеру на улицах города без особого разрешения категорически запрещено. Пришлось объяснять, что на пленке только лишь мой голос, что ничего крамольного я не говорю, и больше того, я из дружественного Ливии Советского Союза. Не знаю, что он понял, но после некоторого колебания наручники все же снял. Возможно, лень было вести меня в участок, а потом еще оформлять на меня документы. Но все же, прощаясь, пообещал, что если еще хоть раз увидит меня на своей улице с этим аппаратом, то точно запрячет в тюрьму.

Так я получил первый опыт общения с властями, которые категорически не хотят разрешать журналистам выполнять свою профессиональную работу.

Позднее, находясь в разных арабских странах, я понял, что в них все по-разному относятся к журналистам, но общее отношение весьма настороженное. И связано это зачастую с непониманием того, что ты делаешь. Они боятся, что ты хочешь найти что-то отрицательное в их образе жизни, высмеять страну и ее обычаи. А часто, даже в связи с тем, что мусульманская религия не разрешает воспроизводить облик человека, тот, кто работает с фотоаппаратом или видеокамерой, становится если и не врагом, то весьма подозрительной личностью.

В Ливане, в годы, когда страна была раздираема гражданской войной, мне приходилось получать разрешения на съемки от десятков враждующих между собой организаций, партий и движений. И главной задачей при их предъявлении было не перепутать тех, кто контролирует ситуацию именно на этой улице или в этом переулке, поскольку, достав разрешение от враждебной группировки или партии, можно было подписать себе смертный приговор. Впрочем, даже целый набор разрешений никак не гарантировал вам то, что вы можете свободно работать.

Однажды в Бейруте нас с оператором остановила автомашина, в которой под иранским флагом сидела компания молодых людей, явно обкуренных гашишем. Они грозно потребовали объяснить, зачем мы здесь находимся и что делаем. Когда я перечислил несколько близких иранцам организаций и заявил, что у меня от всех есть специальные разрешения, они поставили вопрос ребром: Есть ли у тебя разрешение от бога? Такого разрешения у меня не было, и огромное дуло зенитного пулемета опустилось на уровень моей головы. Только случайное появление вооруженного отряда прогрессивно-социалистической партии Ливана, бойцы которого знали нас лично, помогло нам просто сбежать с места событий.

Находиться в гуще событий — это не только готовить репортажи о боевых операциях. Зачастую приходится встречаться со многими политическими деятелями, задавать им вопросы, иногда даже спорить, отстаивая свою точку зрения или пытаться разговорить собеседника. Но разговаривать с вами он будет только в том случае, если поймет, что вы разбираетесь в обсуждаемом вопросе, что вы можете сказать что-то интересное. А для этого нужно многое знать.

За годы работы на Ближнем Востоке я беседовал с королем Иордании Хусейном Бен Талалом, премьер-министром Израиля Нетаньяху, лауреатом Нобелевской премии мира Рабином, главой палестинской автономии Арафатом, Генеральным секретарем Лиги Арабских государств Амр Мусой и с десятком других видных политических деятелей региона. Должен сказать, что личное общение с этими людьми дает столько, сколько не почерпнешь ни в одном Интернете или в журнальной публикации.

Как специалисту, страноведу, такие встречи дают возможность не только анализировать происходящие события, но и часто прогнозировать их. Без этого работа собственного корреспондента теряет всякий смысл. Радио — достаточно оперативное средство информации. Зачастую, еще до какой-нибудь важной встречи нужно подготовить материал об ее итогах. И здесь выручает знание обстановки, самого предмета, и, естественно, журналистское чутье.

Работая в различных странах Ближнего Востока, я обратил внимание на некое журналистское братство. Все готовы протянуть тебе руку помощи. В Египте все иностранные журналисты объединены в Ассоциацию иностранных журналистов, вице-президентом которой я был долгое время. Когда-то в Каире, как в центре арабского мира, было много советских журналистов. Здесь работали корреспонденты ТАСС, АПН, Нового времени, Известий, Правды, Гостелерадио. Постепенно их число сократилось. Позволить себе роскошь содержать собственного корреспондента в регионе может только очень богатое издание. Так, скажем Рейтер держит в Каире бюро, в котором работает около 20 человек, 6—8 сотрудников в журнале Дер Шпигель, Си-эн-эн и другие телевизионные каналы имеют по несколько съемочных бригад. Российских специалистов здесь осталось всего несколько человек — ТАСС, АНП и Маяк. Должен без лишней скромности сказать, что это хорошие специалисты, со знанием языка, местных традиций и обычаев, обстановки.

К сожалению, сейчас, в силу определенных условий, наше телевидение и радио вынуждено отправлять в регионы специальных корреспондентов. Сегодня они освещают посевную, завтра — встречу в Кремле, послезавтра — в Каире. Естественно, что многие их материалы наивны и даже смешны. Они переписывают старые данные и часто просто путают событие и место — чего никогда не позволят себе собкоры.

В российской журналистике понятие собкор скорее уходящее, но во всем остальном мире именно на них и стоит настоящая журналистика. Именно мнение собкоров пересказывают потом десятки агентств, которые не могут позволить себе роскоши содержать в регионе своего корреспондента. Без собственного восприятия, без каких-то штрихов, увиденных и подмеченных только тобою, репортажи будут мертвыми и неинтересными.

Вспоминаю, как впервые приехал я в курортный египетский город, где проходила встреча глав государств и правительств, на которой обсуждали вопросы, связанные с борьбой против терроризма. Тогда Россию на этих переговорах представлял президент Борис Ельцин. Охраны, естественно, было огромное количество. Полицейские стояли через каждые сто метров, и скрытно подойти к дороге было совершенно невозможно. Кортеж американского президента состоял из 6 или 7 автомобилей. Направляясь в аэропорт, президент сел совсем не в тот, что был украшен американским флагом, а в один из автомобилей охраны, неприметный Джип. Мобильного телефона у меня тогда еще не было, и передавать информацию приходилось с телефона моего коллеги из ТАССа. Работали так интенсивно, что батареи не успевали перезаряжаться.

Отработав весь день и проводив высоких гостей, вечером пошли с коллегами в бассейн. Благо было тепло, а бассейн ночью подсвечивался. Мы чувствовали блаженство после напряженного рабочего дня. Но прошло несколько минут, и меня буквально вытащили из воды. Редакция требовала прямой репортаж для телевидения по итогам встречи. После того, как все видел своими глазами, слышал, что говорили, был участником пресс-конференции, выступать было легко и выдумывать ничего не пришлось.

Андрей Попов

Бейрут

ИЗ БЛОКНОТА РЕПОРТЕРА

Ну какие сейчас, к лешему, блокноты? Те самые, которые когда-то записными книжками назывались? Ими и раньше-то в основном писатели да газетчики пользовались. А у радиожурналистов — микрофон, магнитофон, диктофон, ...ну, и так далее. Так что все, что в этой главе написано, конечно же, не из блокнота журналиста. А из жизни...

Тайны черной тарелки

Зима. Я один в холодной пустой маленькой комнате. Отец — на фронте, мать — на работе, старший брат Владимир — в Лесной школе для туберкулезников. Мне скучно, тоскливо, голодно и холодно. Я подсовываю ручонки под дверь, ведущую на общую коммунальную кухню, и плачу. Сердобольные соседи дают мне кто лепешку, кто кусочек жмыха или — о счастье! — конфетку-леденец. Сосу ее, причмокивая, возвращаюсь к столу, над которым висит на стене черная тарелка. Она то хрипит, то поет песни, но больше говорит на разные голоса, а иногда рассказывает сказки. Мама запретила мне прикасаться к этой говорящей тарелке, когда она была ниже, а потом перевесила ее, от греха подальше, под самый потолок. Но мне интересно знать, кто это там разговаривает и поет все время. Я, пыхтя, подтаскиваю к столу табуретку и маленькую скамейку. Затаскиваю ее на стол, забираюсь сам, встаю и по стеночке дотягиваюсь до тарелки. Заглядываю за нее — там пусто. Но ведь кто-то же все-таки говорит. Где же он спрятался? Беру со стола ножик, снова дотягиваюсь до тарелки и протыкаю ее в нескольких местах. Голос захрипел и в это время открывается дверь, мама бросается ко мне, стаскивает со стола и колотит меня: я сломал радио!

Позже сосед — мечта моего детства шофер дядя Ваня Бузолин — заклеил кое-как мои дырки в тарелке и попытался объяснить мне, что к чему. Хотя я почти ничего не понял, но с тех пор стал уже по-другому слушать это самое радио, которое было в долгие дни, месяцы и годы моего военного детства единственным моим собеседником.

Взрослея с ним, я стал узнавать по голосам дикторов, корреспондентов, которые казались мне какими-то неземными существами, небожителями. Помню, как-то, гуляя по улице, увидел дяденьку, которого кто-то окликнул: Коля! Заболотный! Они разговорились, и я услышал знакомый мне голос диктора тюменского радио Николая Заболотного. Я шел тогда за ним до конца улицы, не веря себе — ведь я впервые в своей маленькой жизни увидел собственными глазами человека из тарелки.

Потом, годам к десяти-двенадцати, я уже запросто мог сказать, кто говорит в данный момент по радио из Москвы: Левитан, Синявский, Соловьева (их голоса, правда, узнавали тогда все), репортеры Владимир Трегубов, Степан Хоменко, Юрий Арди, Лазарь Маграчев, Матвей Фролов, Юрий Гальперин; позже — Константин Ретинский, Юрий Летунов, Василий Ананченко... Могли я тогда даже подумать, что через 12 лет буду сидеть с ними в одной комнате, общаться с ними в редакции Последних известий Всесоюзного радио!

На практике

Студентов Свердловского журфака, где я учился с 1960 года, на Всесоюзное радио на практику не принимали — в Москве хватало своих. Но мне, уже поработавшему на родном тюменском радио, очень уж хотелось, пусть на недельку, заглянуть на всесоюзную радийную кухню, за обитателями которой я по-прежнему пристально следил.

И вот весна 1964 (до открытия Маяка — 5 месяцев). Впереди у меня практика после 4-го курса. Я в деканате прошу послать меня на Всесоюзное радио. Но заведующий кафедрой Валентин Шандра неумолим: Придет вызов из Москвы, тогда поедешь. Нет, отправляйся в свою Тюмень! Я уже знал, что главным редактором Последних известий был Владимир Дмитриевич Трегубов. Сел и написал ему письмо на Пятницкую, 25. Пригласите, мол, бедного свердловского студента-сибиряка на практику. Ни ответа, ни привета. А деканат торопит: определяйся с практикой! Набрался духу, разузнал телефон, звоню в Москву и попадаю к самому Трегубову. Представляюсь. Он бурчит в трубку: Да, твое письмо у меня на столе. Но кто ты такой, как могу тебя позвать, вдруг провалишься, потом отвечай за тебя. Но я уговори таки грозного главного: — Черт с тобой, приезжай... И вот я на 4-м этаже дома моей мечты на Пятницкой (до Маяка — 3 месяца). Правлю чьи-то заметки, потом правят меня. А по вечерам, после сдачи основных вечерних выпусков, забившись в уголок большой репортерской, слушаю байки моих божков, слегка захмелевших мэтров: Синявского (самого!) Арди, Хоменко, Зубкова, Гинденбурга, Ретинского. Иногда на огонек заглядывали начальники: интеллигентный Леонид Гюне, педантичный Павел Майзлин, шумный и неистощимый на воспоминания сам Владимир Трегубов. Слушаю их, а сам думаю с тоской, когда же мне поручат сделать хоть какую-нибудь пленку. А вдруг и я смогу, как они...

Первый, кто заметил меня, уже отчаивающегося и засобиравшегося в Тюмень, был Юрий Александрович Летунов. Он отругал меня, что я раньше не зашел к нему, дал задание, сам заказал тонваген. Потом проверил мой текст, безжалостно вычеркнул все штампы, прослушал пленку, порезал ее и подписал в эфир... на раннее утро, на восток. Но на утренней летучке показал на меня пальцем, сказав мэтрам, что надо бы помочь этому парнишке из Сибири, может, что-нибудь из него и получится...

В этот же день меня взял с собой в прогулку на вертолете над Москвой Юрий Арди. С восторгом я глядел с высоты птичьего полета на столицу и пытался расслышать, что наговаривает в микрофон тщедушный Юрий Константинович. Потом стоял около него в аппаратной, когда он со звукооператором виртуозно монтировал запись. Дня через три Олег Афанасьев предложил поехать с ним на праздник пионерии на стадион Динамо. Спросив, умею ли я работать с Репортером, послал к ребятам записать интервью с пионерами. Мой кусочек записи Афанасьев вклеил в репортаж, и в дикторской объявке рядом с именем мэтра впервые прозвучало и мое: Сергей Фатеев.

Звездный час

А спустя неделю грянул мой звездный час. Закрывающуюся Британскую сельскохозяйственную выставку — первую тогда в СССР выставку из страны капитализма — посетил председатель Президиума Верховного Совета СССР Анастас Микоян. Отказав в интервью многочисленным нашим и зарубежным журналистам, он сказал, что отвечать будет только на вопросы молодого корреспондента Всесоюзного радио, то есть на мои вопросы (как и почему так случилось _ отдельный рассказ). В этот вечер и на следующий день на 4-м этаже Пятницкой все только и говорили о шустром студенте из Тюмени, взявшем интервью у второго человека в нашем государстве. Меня стали отправлять на разные события, официальные мероприятия, довелось брать интервью у первых космонавтов, академиков, руководителей министерств, однажды даже моим собеседником оказался впервые приехавший в СССР миллиардер Дэвид Рокфеллер. Пахал, как теперь говорят, по-черному, с удовольствием: нормой стали 2—3 пленки в неделю, не считая информации. Был момент, когда я остался без жилья в Москве и вынужден был ночевать в больших шкафах на газетах в одном из редакционных кабинетов. Меня застукали уборщицы, и тогда сам Трегубов вышел на ректора МГУ, и меня поселили в аспирантском общежитии в высотке на Ленинских горах. А я везде совал свой нос, мне было интересно все, в том числе и заседаловки в больших кабинетах, на которых обсуждался будущий Маяк: какими будут его позывные, программы, структура часовых отрезков, продолжительность новостных выпусков.

И вот ноль-ноль часов ноль-ноль минут 1 августа 1964 года. Мы все в редакции. Впервые в эфире звучат позывные нового, совершенно оригинального, первого в нашей стране круглосуточного информационно-музыкального радиоканала.

Сергей Фатеев

Тюмень

Привет Синявскому!

Невозможно говорить об истории Маяка, минуя его предысторию. А предыстория — это Последние известия, ставшие популярными еще в первой половине минувшего века, задолго до Великой Отечественной войны. Это следует вероятно, отнести не столько к каким-то особым достоинствам тогдашнего радио, сколько к высокой гражданской активности людей, их неизбывному желанию знать, что происходит в стране и мире. Если же иметь в виду собственно Последние известия, то на протяжении многих лет им был присущ официоз, сообщения в них излагались, как правило, сухим, штампованным языком, с непомерными длиннотами. Каждый день передавалось несколько выпусков продолжительностью по 15—20 минут каждый. Чтобы хоть как-то сгладить и затушевать их казенность, дикторы читали тексты с подчеркнутой выразительностью и даже торжественностью. И это со временем тоже стало своеобразным штампом.

Хронологически история Маяка началась, как известно, первого августа 1964 года, когда в эфир вышел первый выпуск. Но Маяк еще долго оставался детищем одного редакционного коллектива, то есть редакции Последних известий, готовился силами одних и тех же редакторов и корреспондентов. И немало еще потребовалось журналистского труда и мастерства, чтобы информация на Маяке стала подлинно оперативной и отражала бы события дня динамично, ежечасно, ежеминутно, а если требуется, то и прямо с места события. Тут, конечно, большим подспорьем послужили непрестанно прогрессирующие средства звукозаписи.

Замечу, для примера, что нынешние кассетные магнитофоны, легкие и малогабаритные, свободно умещаются в кармане или дамской сумочке. Мне же памятны первые трофейные магнитофоны Р-23 из штабов немецкой армии, доставшиеся нам после войны, в виде громоздких и тяжелых ящиков весом не менее пуда каждый. Да в придачу еще требовался такой же тяжеленный аккумулятор и связка коробок с пленкой. Исключительно из-за таких тяжестей в командировку вместе с корреспондентом снаряжали двоих звукооператоров — одному не осилить такой груз. Надо сказать, что эти первые чудо-магнитофоны, способные записать и тотчас воспроизвести живую речь, здорово разбередили наше воображение. Хотелось досконально выяснить, как и где можно использовать эти аппараты, в каких звуковых условиях: на улице, в заводском цехе, у берега моря при шторме, среди гор, гулко разносящих эхо каждого звука. Это любопытство зашло так далеко, что один из наших коллег, Юрий Константинович Арди, целую неделю хлопотал по всяким инстанциям, чтобы ему разрешили провести ночь в зоомагазине и запечатлеть на магнитофонной ленте голоса всяких зверушек и птиц.

На следующее утро, даже не отдохнув после ночи без сна, он приволок в редакцию свою звериную фонотеку. И мы, всем скопом собравшись в репортерской, добрый час слушали с упоением весьма необычный концерт. Со стороны, наверное, казалось забавным, что вполне взрослые дядечки и тетеньки, многие из которых еще не успели снять с себя фронтовые гимнастерки, по-ребячьи радуются каждому звериному урчанию или птичьему щебету. В действительности это не было праздным занятием. Мы думали о том, как вынести микрофон в гущу жизни, как приспособить его, чтобы не только рассказывать о каких-либо событиях, но и показывать их, используя звук как изобразительное средство. Не зря ведь именно у нас, в Последних известиях, была создана первая на радио внестудийная группа, которой предстояло осваивать оперативную радиодокументалистику. Мне посчастливилось стать первым руководителем этой группы и первым редактором репортажного радиожурнала Новости недели. Составили группу внестудийщиков корреспонденты Константин Ретинский, Юрий Гальперин и уже упомянутый Юрий Арди, кстати сказать, самый старший среди нас и самый опытный звуковик. И очень скоро имена и голоса этих журналистов стали знакомы всей стране по их репортажам из самых разных мест — от арктических зимовок до новых рукотворных рек в пустынях Средней Азии. Понятно, что с непривычки работа с микрофоном создавала для нас немало трудностей. Например, стоило нажать кнопку магнитофона на запись, как человек, только что говоривший легко и непринужденно, утрачивал естественность, напрягался, терял дар речи. А если он к тому же плохо владел русским языком, то и вовсе беда. Однажды мне с Ретинским довелось вести репортаж из Вахшской долины Таджикистана, где оросительные каналы неузнаваемо изменили землю, дали возможность основать богатые хозяйства с высокоурожайными хлопковыми плантациями, лимонными рощами и персиковыми садами. Хотелось, естественно, чтобы сами местные жители приняли участие в нашем рассказе. Но говорить по-русски умел только председатель колхоза, да и то с изрядным акцентом. Написать для него текст не составило труда, но прочитать его он не смог. Оставалось одно — живой разговор, импровизация. До включения микрофона наш собеседник, отвечая на наш вопрос, высказался весьма колоритно: Советский власт болшой помощь нам давал, кредит давал, машины давал, воду давал. Э-э-э, да что там считат, все нам давал советский власт.

Мы обрадовались этим словам и попросили повторить их перед микрофоном, но он смущенно отказался, мол, уже не помнит сказанного. И пришлось тогда нарисовать ему шпаргалку — несколько монет, означающих деньги (кредит), некое подобие трактора и другие подобные символы. Однако рисунки эти не сразу помогли, собеседник то и дело сбивался, без конца переспрашивал и уточнял, что тут нарисовано, как правильно сказать. В итоге на запись ушел едва ли не целый рулон пленки. Но после монтажа получилась вполне естественная фраза, прозвучавшая проникновенно и душевно. Впоследствии председатель Гостелерадио, прослушав наш репортаж, отозвался о нем весьма одобрительно. А когда мы попытались объяснить, сколько хлопот было с собеседником, он бросил недовольно: Ладно, ладно, сработали хорошо, но не набивайте себе цену. После этого в редакции возник спор, можно ли считать такие записи радиодокументалистикой. И сошлись на том, что можно, поскольку мы лишь помогли человеку выразить его собственные мысли.

Поучительным для внестудийщиков оказался и опыт ленинградского радиожурналиста Лазаря Маграчева. Как-то он прислал в редакцию репортаж с завода, где работал знаменитый токарь-скоростник Генрих Борткевич. Из текста, приложенного к магнитофонной ленте, было ясно, что корреспондент включил микрофон прямо возле станка. Но дальше последовали какие-то невнятные отрывочные фразы. Раньше, при обычных резцах, — говорил Борткевич, — мы работали на 300 оборотов. Вот так. А потом, когда мне дали в инструменталке победитовый резец, я перешел на 500. Вот так. Потом стал применять другие резцы, еще покрепче. И пошло. На 800 — вот так. На 1000 — вот так. А теперь работаюна 1200. Вот так.

— Какая-то абракадабра, — с досадой подумал я, прочитав этот текст. Но когда прослушал магнитофонную запись, почувствовал себя посрамленным. Безликие словечки вот так в сопровождении звуков ожили, приобрели смысл. Ведь они сочетались со звуками переключаемых на станке скоростей, с целой гаммой звуков, характеризующих эти скорости от самого низкого и натужного до пронзительного, как свист пули или снаряда. И сразу же в этом полутораминутном репортаже отразилась подлинная картина работы прославленного токаря, его достижений.

Вот именно из таких репортерских удач накапливался с годами опыт, послуживший на Маяке дальнейшему развитию радиодокументалистики, широкому использованию мобильных и выразительных средств радиоинформации в виде репортажей и бесед со специалистами на месте происходящих событий. Появились и другие формы оперативной радиодокументалистики.

Центральное место среди них заняла на Маяке пятиминутная Магнитофонная лента дня, представлявшая собой озвученный обзор происшедших за день наиболее важных событий. В течение длительного времени такая лента готовилась для эфира ежедневно. Вошли в повседневную практику и радиопереклички, позволявшие встречаться в эфире представителям разных предприятий, строек, учреждений для обмена новостями и обсуждения злободневных проблем. Идея таких перекличек была не новой. Впервые она была осуществлена на радио еще в годы первых пятилеток. Но переклички той поры носили митинговый характер и состояли из длинных речей, произносимых в разных концах страны по заранее написанным текстам. Прямого контакта и общения между ораторами не было. Но с тех пор технические возможности кардинально изменились. Появился пульт телефонной связи, дающий возможность записывать или включать прямо в эфир перекрестные разговоры, ведущиеся одновременно из нескольких пунктов. И это навело журналистов Маяка вместе с главным редактором Юрием Александровичем Летуновым на мысль модернизировать переклички, пойти по их старым адресам, но уже на новой технической основе.

В комплектах давнишних газет мы нашли текст одной из тех перекличек, в которой участвовали нефтяники Азербайджана, металлурги Магнитки и строители московского автомобильного завода АМО. Но если та перекличка длилась два часа и имела все признаки рапортов и пространных докладов, то наша звучала всего 20 минут и представляла собой живой и непринужденный разговор о разных важных делах и начинаниях. Вскоре такие переклички вошли в обиход Маяка, стали обязательной составной частью его вещательных программ. Ценность их была в том, что они знакомили слушателей не только с событиями, но и героями этих событий. Все это и привело к тому, что Маяк вскоре после своего появления в эфире приобрел широкую аудиторию слушателей.

Вспоминается в связи с этим ночной эпизод в Кзыл-Кумах, на трассе газопровода Бухара-Урал. Записав репортаж о завершении строительных работ на газораспределительной станции в Газли, я торопился в Бухару, чтобы скорее передать по телефонным проводам в Москву информацию для специального выпуска Маяка — С микрофоном по родной стране. Но на беду пронесшийся накануне вихрь занес дорогу песком, колеса машины то и дело увязали и при такой езде нормального запаса бензина не хватило. Оставалось одно — ждать встречных машин, авось кто-нибудь поделится. Но редкие встречные машины проносились мимо. И лишь близко к рассвету нам посчастливилось, — какой-то грузовичок, проскочив мимо, все-таки затормозил.

— Что надо? — сердито спросил шофер, высунувшись из кабины. Мы объяснили — хоть пару литров бензина, чтобы доехать. Парень озабоченно сдвинул тюбетейку на затылок, вздохнул: А если я сам не доеду? Это выходит, жену дяде... Видно было, что наша надежда ускользает. Но тут звукооператора Костю Вамбурга осенило: Эх, ты, — сказал он с укором, — не хочешь Маяку помочь? Шофер явно не понял, о чем идет речь, и переспросил: Кому, кому? Мы объяснили. И тут лицо у паренька одновременно просияло и нахмурилось. А не врете? Я предъявил служебное удостоверение. Парень внимательно рассмотрел его при свете фар. Теперь верю! — удовлетворенно объявил он, широко улыбнувшись. — Я ваш Маяк каждый день слушаю. У нас весь гараж слушает, с Маяком не скучно. Новости, музыка, не заснешь! — и с этими словами раздобрившийся шофер залез в кузов своей машины и вытащил из-под брезента запасную канистру с бензином...

Был уже жаркий полдень, когда мы добрались наконец до телефонного узла и передали наш репортаж в Москву. А чуть позже, уже в чайхане, Костя протянул мне квитанцию с телефонного узла и зловредно хмыкнул: А с тебя причитается! — Это за что же? — удивился я. Костя ткнул пальцем в штемпель на квитанции: Смотри, какое число. 1-е августа, вторая годовщина Маяка.

Тут впору хоть коротенько сказать и о самом Косте Вамбурге. Он, как и Маяк, тоже родился в августе. Только на 44 года раньше. Слыл он одним из лучших звукооператоров на радио, был всегда весел и неутомим. Корреспонденты всех редакций охотно сотрудничали с ним, звали с собой в командировки. Исключением являлась только Пионерская зорька, маршруты которой пролегали, главным образом, в школы, пионерские лагери, учреждения детской самодеятельности. Сотрудники этой редакции, обращаясь в технические службы за услугами звукооператоров, иногда даже откровенно просили: Желательно, чтобы не Вамбург. А причина этого была до смешного проста. Нескладная долговязая фигура Кости, его внешность эфиопа с горящими, сверкающими глазами и зычный громовый голос путали детей. Благо у Кости хватало чувства юмора не обижаться. И неприятность эта компенсировалась его непрестанными поездками с корреспондентами Маяка.

Тяготели к такому сотрудничеству и многие другие звукооператоры, в частности, Владимир Андрианов, Георгий Строков, Герольд Синкевич. Числясь в штате Государственного дома звукозаписи, они фактически принадлежали Маяку и в немалой степени были причастны к его творческим успехам. Но, конечно же, в целом высокий авторитет и популярность Маяка — это завоевание всей редакции, всего журналистского коллектива и, прежде всего, его асов, мастеров. Первым среди них не только хронологически, но и по самой своей сути, был Вадим Синявский, основоположник отечественного спортивного радиорепортажа. Он был одновременно и ярким рассказчиком, и отменным комментатором. Его рассказы о соревнованиях на футбольных полях и беговых дорожках, сопровождаемые гулом стадионов, выкриками болельщиков, воссоздавали почти что зримую картину происходящего. Говорил он так увлеченно, с такой страстностью и азартом, что каждому, кто слушал, казалось, будто он сам присутствует на этих соревнованиях. А людям старшего поколения Синявский запомнился еще и фронтовыми репортажами, которые он вел не раз прямо с поля боя под аккомпанемент пулеметных очередей, свист пуль и разрывы снарядов. После войны Синявский вернулся к спорту. Его имя возвышало престиж радио, много значило для людей. Оно помогало даже его коллегам.

Однажды я испытал это на себе. Летом 1968 года редакция командировала меня в Новокузнецк, на Западно-Сибирский металлургический завод, провести репортаж о вводе в строй новой домны. Естественно, начать надо было со встречи с начальником доменного цеха. Но тот, поглощенный приемкой печи от строителей и подготовкой к первой плавке, всячески уклонялся от встречи с докучливыми журналистами. Только на второй день мне удалось перехватить его где-то на литейном дворе. Но, едва услыхав, что я корреспондент, он протестующе замахал руками:

— Сколько можно?! Я ведь уже дал интервью Известиям.

— Так то ведь Известиям, — возразил я, — а мне нужно для радио для Последних известий и Маяка?

— Это там, где Синявский?

- Да.

— Вы что, вместе работаете? Кореша?

— Ну не то чтобы кореша, но товарищи по работе.

— Так бы и сказал сразу, — по-детски обрадовался суровый доменщик и в одно мгновение преобразился, стал воплощением приветливости.

С этой минуты передо мной открылись все двери. Среди журналистской братии, атаковавшей строителей и металлургов, я стал значительной персоной. В конторе доменного цеха мне безоговорочно предоставляли любые сведения, связанные с подготовкой к предстоящей плавке. И сам начальник цеха звонил мне по ночам в гостиницу и рассказывал, что ожидается завтра. А перед самым началом плавки он лично помог мне выбрать на литейном дворе наиболее подходящее место, с которого удобно будет все увидеть.

Через час после того, как на домне была пробита летка и, при всеобщем ликовании металлургов, пошел в изложницы первый чугун, Маяк передал в эфир репортаж об этом событии. И мой новый друг, очень довольный услышанным, одобрительно похлопал меня по плечу. А когда мы уже попрощались, спохватился и покричал мне вслед: Привет Синявскому!

Максим Гинден

Секундный эксперимент

Середина 80-х годов в стране — время перемен, и Маяк не стоит от них в стороне. Начались эксперименты. Пришла эпоха прямого эфира.

Наш главный режиссер Константин Доронин, не чуждый новизны, тоже решил внести вклад в развитие отечественного вещания. Десятилетиями бой часов Спасской башни Кремля передавался в эфир только в записи. И вот по его инициативе 1 мая 1987 года перед началом праздничной демонстрации решено было с помощью специального чувствительного микрофона пушки мелодию курантов и бой часов воспроизвести в прямом эфире, дать живой голос Спасской башни.

Вышел казус. Последний удар курантов не совпал на 14 секунд с эталоном времени. А по радиосигналу сверяли время сотни организаций на планете — летчики, военные, связисты. Шквал звонков обрушился на центральную аппаратную радио. Что случилось со временем? А что случилось? Маяк экспериментировал! Экспериментировала вся страна. Времена наступали либеральные. Обошлось без последствий.

Александр Рувинский

Утомленные солнцем

Шел 1975 год. Я работал в редакции уже двенадцать лет. Одним из руководителей в то время был Владимир Панарин. Но кроме своей административной должности он занимался космосом. Все, что касалось запуска ракет, спутников и так далее шло через него. Все репортажи, монтажи записей, прямые эфиры он делал самостоятельно или со мной.

В. Панарин был болен космосом. Он знал всех космонавтов, все военное окружение, был знаком с учеными, работающими на космос. Однажды он подошел ко мне и сказал: Я хочу попросить тебя поехать со мной на Байконур, на запуск Союза-Апполона для подготовки и проведения прямой трансляции. И вот мы — В. Панарин, Петр Норовлев (внестудийный оператор) и я, режиссер Маяка Константин Доронин, — вылетели с аэродрома в Чкаловском на Байконур.

Когда наш самолет приземлился на аэродроме маленького городка, которого не было на карте, и я, спустившись по трапу, оказался на казахстанской земле, то почувствовал, будто меня поместили в духовку и сейчас тело покроется румяной корочкой. Я сказал Панарину: Надо же, как самолет нагрелся, а когда я вышел из-под его тени — все понял: жара 50 градусов в тени. Нас разместили в гостинице, где спать можно было, лишь намочив шторы водой и обернувшись в мокрую простыню. Я никогда не думал, что смогу выпить трехлитровую банку кваса одним залпом. От жары мы спасались белым сухим вином, разбавленным водой. Дорога от гостиницы до стартовой площадки шла, можно сказать, пустыней. Мы по ней ездили один или два раза в день — в зависимости от графика работы. Кондиционера в нашем УАЗе, естественно, не было.

Должен сказать, что для прямого эфира в день запуска, из Москвы своим ходом шел к нам автобус со всем необходимым оборудованием: магнитофонами, эфирным пультом, телефонами и так далее.

Но вернемся к дороге. Как-то едем мы, утомленные солнцем, и вдруг видим: справа от дороги, среди песка — зеленый камыш, кустарник и сине-молочная вода необыкновенной красоты. Именно так я представлял себе оазис в пустыне. И посреди этой нереальной картины стоял солдат с ружьем, который преградил нам дорогу.

В этом прудике барахтались счастливые люди. Искупаться нам не удалось, однако мы разговорились и выяснили, что этот пруд выкопали молодые ученые Байконура, заполнили его водой, запустили рыбу и наслаждаются своей победой над пустыней. Чтобы и мы могли воспользоваться их победой, нужно было получить пропуск у администрации, что мы и сделали в дальнейшем. Этот прудик мы называли нашей реанимацией, — он давал нам силы для работы.

И еще об одной достопримечательности нашего космического городка. За гостиницей по берегу Амударьи раскинулся довольно большой парк (кстати, все деревья в городе были посажены его жителями). В центре парка находился сероводородный фонтан, вечерами жители города приходили сюда вместе с детьми и принимали лечебный душ.

Приближался день запуска. В трех километрах от стартовой площадки были разбиты белые шатры и сделаны навесы для приглашенных гостей. Стояли столы для фруктов и воды. Должен был прилететь американский посол. Неподалеку была сделана вертолетная площадка, но ее забыли заасфальтировать, или никому в голову не пришло, что это надо сделать. И когда посол в белом, как снег, костюме приземлился на вертолете вместе со своей свитой, то поднялась такая пыль, что не стало видно не только посла, но и вертолета.

Накануне старта была пресс-конференция. В комнате собралась вся журналистская рать. За стеклом, совершенно изолированно от нас, сидели космонавты. Общение происходило при помощи микрофонов. Дежурные вопросы, дежурные ответы. Мы вышли в эфир, рассказали о пресс-конференции, еще раз оговорили, как будем работать, и попрощались с Москвой до завтра.

15 июля 1975 года. Всё готово к эфиру. Наша машина стоит в трех километрах от стартовой площадки. На фоне голубого неба четко вырисовывались контуры ракеты. Прошла команда: Очистить стартовую площадку! В разные стороны от нее потянулись шлейфы пыли от уходящих машин. Медленно отошли фермы. Пошел отсчет. Мы начали свой эфирный репортаж минут за 10 до старта. В. Панарин рассказывал, что происходит вокруг. У нас были записи, сделанные заранее, с товарищами, работающими на космос — учеными, военными и так далее. На крыше нашей машины был выносной микрофон, который брал внешние шумы, а также — линия с командного пункта. Мы слышали все переговоры и давали их фоном. В. Панарин имел свой микрофон и работал из небольшой кабинки в машине. Весь наш эфир мы с Норовлевым записывали на пленку, что в дальнейшем очень пригодилось.

Итак, начался отсчет. Панарин замолчал. Прошла команда: Ключ на старт!. Секунда, другая... и содрогнулась земля. Ракета окуталась облаком и исчезла из глаз. Эти несколько мгновений, когда не видно ничего, кажутся необыкновенно томительными и долгими. Наконец, разрезая и рассеивая дым, вырывается пламя. Раздается оглушительный рев двигателей, и медленно из этого облака выползает игла ракеты. Рев усиливается, ракета набирает высоту. В небе над нами два солнца, еще несколько секунд... Аплодисменты, поздравления.

...Космонавты чувствуют себя хорошо... Они там, на орбите. Все хорошо. Панарин продолжает вести репортаж, я связываюсь со студией в Москве по телефону — там работает мой коллега, Саша Овчинников. Саша говорит, что всё прошло замечательно, что хорошо было слышно и голоса, и шумы, но сейчас мы пропали, связь оборвалась, они дали музыку, и комментатор в Москве будет работать по своим заготовкам и телеканалу. Есть такой термин подслушка. Когда пропадает эфир, подслушка остается включенной и, если эфир вновь появляется, то режиссер это слышит. С Овчинниковым договорились, что, если мы появляемся, он нас сразу выводит в эфир. Мы с Панариным отработали полностью всё отпущенное время. Два или три раза связь восстанавливалась, и мы были в эфире.

Вечером самолет улетал в Москву. За нами должна была заехать машина и отвезти на аэродром. Прошел час, другой, пошел третий... Гостиница опустела, а мы всё сидели на чемоданах. Наконец, я не выдержал и сказал Панарину, что надо двигаться, а то самолет улетит без наших важных персон. Когда мы приехали на аэродром, то поняли — скоро вылет. Панарин с кем-то задержался, а я, подхватив его и свой чемоданы, понесся к самолету, взлетел по трапу в салон и прекрасно устроился у иллюминатора. Прошло несколько минут. Я услышал английскую речь. Ко мне подошел элегантно одетый молодой человек и поинтересовался, что я тут делаю. Я представился и сказал, что хочу попасть в Москву. На что получил ответ: самолет летит в США. Оказалось, я сел в самолет американского посла! Через секунду я был с двумя чемоданами на земле и увидел, как у неподалеку стоящего самолета готовятся убрать трап. Бросился туда, взлетел наверх и увидел сидящего в кресле, попивающего пиво В. Панарина. Ты где пропадал? — спросил он. В США — ответил я, поставил чемоданы и сел к иллюминатору. Самолет вырулил на старт, взревел моторами и оторвался от земли.

Константин Доронин

Телефонные страдания

Пришел я на Маяк как политобозреватель, и был уверен, что основное, чем мне придется заниматься, — это анализировать и комментировать события вести какие-то особо серьезные программы, брать интервью у сильных мира сего. Так в общем-то и получилось. Хотя время от времени приходилось заниматься и другими делами. Возможно, новые коллеги проверяли меня, на что я гожусь, или воспитывали уважение к другим, специфическим для Маяка, формам.

Осенью 1991 года меня не без хитрости поставили в положение, когда почти с листа мне пришлось вести репортаж о демонстрации на Красной площади. Вначале я чувствовал себя в официальном эфире довольно скованно. Потом разошелся. Может, кто-то помнит, что в конце этой демонстрации М. Горбачев, Б. Ельцин и другие спустились с Мавзолея и присоединились к последним рядам демонстрантов. И тут меня потянуло на обобщения.

— Это символично, — комментировал я. — Всегда они были там, наверху, а мы внизу. И вот, наконец, они спустились с высот и теперь вместе с нами.

Сказано было, пожалуй, эффектно, но время показало, что с обобщениями я поторопился...

Примерно тогда же у меня появилась еще одна обязанность. Меня аккредитовали при кремлевской пресс-службе. И получилось, что мне, как спецкору, пришлось поработать с тремя президентами: Горбачевым, Ельциным и Путиным. Тогда-то я и столкнулся с проблемой телефонов.

Телефон всегда был для радио важным и, главное, оперативным средством связи. Недолгие годы превалировало стремление подавать информацию на радио в различных, присущих именно ему, формах. Создавалось звуковое разнообразие. Сейчас даже трудно себе представить, что, будучи в верховьях Енисея, я записывал на репортерский магнитофон журчание речных струй. Для меня было принципиально важно, чтобы в материале звучал подлинный голос Енисея, а не журчание из режиссерской фонотеки. И я не был оригиналом или фанатиком. В то время сама творческая кухня была другой. Эфир заполняли репортажи, звуковые картинки, голоса участников событий. Документальные записи перегонялись по каналам связи, расшифровывались, монтировались.

Но с нарастанием лавины событий и информационной конкуренции его величество факт, его высочество темп начали вытеснять все остальное. Главным стало — как можно быстрей передать информацию о том, что происходит сейчас или произошло только что. Причем у радио изначально было преимущество — возможность передать сообщения в прямом эфире с места событий в ближайшем выпуске новостей или даже не дожидаясь его. Но для этого нужны были мобильные телефоны, которых бедному в то время Маяку катастрофически не хватало. Да и вообще тогда мобильники были для нас еще редкостью.

И вот я помню свою хроническую проблему: где найти ближайший телефон? В самом Кремле это было относительно просто: пройти в одну из комнат пресс-службы или в бюро пропусков и использовать тамошние телефоны. Но вне Кремля и вне Москвы бывали ситуации, прямо скажем, неординарные.

Вспоминаю последние месяцы президентства М. Горбачева. После его форосского сидения и перехвата инициативы Ельциным Горбачев чувствует недостаток внимания к себе со стороны прессы. И, отправляясь в командировку по маршруту Москва—Иркутск—Бишкек—Москва, решает взять журналистов с собой на борт президентского самолета. Насколько я знаю, случай уникальный; обычно пресса летит другим самолетом. Но нас было немного, девять человек, мы были нужны, так что полетели. Во время каждого перелета М.С. приглашал нас на беседу за чашкой чая (в отличие от последующих лет спиртное на борту исключалось). Я обратил внимание, что Горбачев пил чай из большой чашки с гербом СССР и совсем по рабоче-крестьянски съедал отжатый кусочек лимона.

Что касается бесед, то нужно было знать Горбачева: в основном говорил он сам, оттачивая на нас аргументацию своих будущих выступлений в Иркутске и в Бишкеке. В какой-то момент, слушая его, я заметил в углу салона телефон. Дерзкая мысль кольнула меня.

— Михаил Сергеевич, давайте удивим всех, позвольте мне по вашему телефону передать на Маяк краткое сообщение о вашем полете и встрече с журналистами.

В глазах Горбачева появились озорные искорки.

- А что, давай, — и повернувшись к помощникам: — поможем Маяку.

Меня вывели в предбанник, где был параллельный аппарат. Через минуту я услышал отдел выпуска Маяка:

- Ты откуда?

- Из Сибири, с борта президентского самолета. Как слышно?

- Не очень, но понять можно.

- В звуке дать не получится?

- Пожалуй, нет.

- Тогда записывай текст: Это сообщение я передаю с высоты 10 тысяч метров с борта президентского самолета. Мы летим сейчас над Новосибирском по пути в Иркутск... Дальше текст я, честно говоря, не помню. Главное было сделано. Впервые в истории Маяка спецкор вышел на связь с борта президентского самолета. Не ахти какая сенсация, но все-таки маленький профессиональный рекорд.

Другой случай относится уже к ельцинским временам. 1994 год. Я оказался в командировке в Нью-Йорке. Гостиница Веллингтон на Манхэттене, старая, респектабельная, в номере телефон, чего еще надо? Правда, разница во времени с Москвой усложняет дело. Придется выходить в эфир ночью в 2, 4 и 6 часов. Но недосыпать в таких командировках — дело привычное.

2 часа ночи. Набираю студию и начинаю выступать. И вдруг — чертовщина! — мне начинают стучать в стену. Каково соседям слушать ночной репортаж в Москву, да еще на непонятном языке! Остановиться не могу, заканчиваю, а что дальше? Что делать в 4 часа? Иду к ночному портье. Объясняю ситуацию, прошу на несколько минут номер с телефоном, но без соседей. Он смеётся, даёт ключи. Захожу в номер около четырех, вижу беспорядок, видимо, обитатели недавно уехали. Снимаю трубку, гудка нет. Как иногда бывает на Западе, после расчета за номер, телефон отключают, чтобы не было звонков на дармовщинку.

Разбираться уже некогда. Бегу в свой номер. Хватаю телефон и, насколько позволяет провод, выношу его в коридорчик номера. Набираю Москву, ложусь на пол, накрываюсь толстым одеялом и, обливаясь потом, выдаю свои три-четыре минуты...

Потом уже в Москве спросил:

- Как, включение было нормальным?

- Нормальным. Правда, старик, ты был немножко напряжен, но мы понимаем: ночь, Нью-Йорк, президентские дела.

В редакции обстоятельства моего ночного эфира стали довольно широко известны. Родилась даже шутка: так возник новый жанр — репортаж из-под одеяла.

Ну, а теперь о некоторых телефонных переживаниях и конфузах конца 90-х годов.

...Японский курорт Кавана. Встреча без галстуков Ельцин—Хасимото. Японцы выдают всем журналистам в пользование свои мобильные телефоны (всего за 100 долларов). Ну уж японская техника не подведет! Проверяю связь: работает как часы. Наступает время первого эфира. Преисполненный уверенности и гордости я вещаю: — Приветствую слушателей Маяка с японских берегов Тихого океана! В ближайшие два дня здесь будет работать наш передвижной корпункт...

И здесь связь обрывается. Все попытки снова набрать номер в студии бесполезны. Мобильный телефон словно заклинило. Конфуз — хуже не придумаешь! Только потом мне стало известно, что в это время отрубили все мобильные телефоны. Видимо, японцы проводили какую-то контрольную операцию или расчищали пространство для спецсвязи. Как вы понимаете, мне от этого легче не стало. Утешился тем, что все остальные включения из Японии прошли нормально, и корпункт Маяка на берегу Тихого океана свое отработал.

Другой трагикомический случай произошел, когда я ездил в командировку в Германию на деньги спонсора. У меня было оттуда больше десятка включений. Одно из них прошло с техническим браком — плохая слышимость, помехи на линии. Но именно это включение, одно из десяти, услышал в Москве спонсор. И как мне потом передали, он заявил:

— И вы хотите, чтобы я на это давал деньги? Больше не надейтесь.

И сколько его не уверяли, что все остальные звонки из Германии были вполне внятными, до поддержки таких командировок спонсор больше не снизошел.

Но я бы все-таки не хотел, чтобы у читателя создалось впечатление, будто за годы спецкоровских поездок телефон стал моим проклятьем. Наоборот, эти годы принесли много профессионально радостных минут, когда удавалось передать экспресс-информацию, иногда даже опережая друзей-товарищей из информагентств. А когда наконец Маяк смог оснастить своих корреспондентов мобильными телефонами, жизнь наша стала вполне комфортной. Помню, в 1999 году со встречи глав государств ОБСЕ в Стамбуле я передал в прямом эфире и в записи более 20 сообщений.

Об одной ситуации расскажу чуть подробнее. В первый год президентства Путина я в составе кремлевской команды журналистов сопровождал его в поездке по маршруту Мадрид—Берлин—Кишинев. Утром в Берлине, когда началась встреча президента России с лидерами германского бизнеса, я вышел из зала и в прямом эфире 12-часового выпуска Маяка передал последнюю информацию. Вернулся в зал, и в этот момент В. Путину задали вопрос о В. Гусинском, задержанном в Москве накануне. Ответ президента был его первой публичной реакцией на действия Генпрокуратуры. Это сенсация! Я тут же выскочил в холл, набрал номер студии и потребовал второго прямого включения в том же выпуске. Меня вывели в эфир, и именно Маяк стал первым, кто сообщил, что президент считает арест Гусинского не обязательным для проведения следственных действий, но никак не может соединиться с В. Устиновым, укатившим в Екатеринбург.

Впрочем, всё это недавнее прошлое. Сейчас телефонная связь позволяет корреспондентам, а значит, и слушателям стать участниками происходящих событий. Например, во время теракта на Дубровке на месте работало трое моих коллег, и по телефонам шла максимально полная информация.

Мой же телефонный роман вступил в новую стадию. Теперь я веду программы крупного формата в студии с включенными телефонами для слушателей. Но это — уже другая история.

Юлий Семенов

Эхо спортивных баталий

Родом из детства

Спорта на Маяке много. Здесь и новостные выпуски, которые выходят в эфир каждый час, и ежевечерние спортивные каналы, цель которых — прямые включения со спортивных арен и подведение итогов дня, и тематические передачи под общим названием На спортивной волне Маяка, предполагающие либо интервью с интересным гостем, либо анализ той или иной назревшей в спорте проблемы.

Но нет на радио ничего более интересного, захватывающего и напряженного, чем спортивный репортаж. С собой он приносит разнообразнейшую гамму чувств: и волнение, и напряжение, и тревожное ожидание, и, наконец, взрыв эмоций (если наши добились успеха) или вздох разочарования (в случае, если они потерпели фиаско). В эти минуты в каждом из нас просыпается болельщик, и задача спортивного комментатора — в том, чтобы разогреть это чувство донельзя, передать всю свою энергию слушателю. И уж особенно приятно будет, если энергией этой вдруг зарядился человек, который до тех пор относился к спорту весьма прохладно, а тут вдруг послушал — и за живое его взяло!

У Маяка в этом жанре богатейшие традиции. Поначалу репортажи велись только с самых интересных футбольных или хоккейных матчей, но зато они транслировались полностью. Чуть позже все это трансформировалось в переклички, в которых стало больше и освещаемых матчей, и непосредственных участников эфира — комментаторов. Весь Советский Союз заслушивался этими передачами, в которых блистали знаменитые комментаторы Николай Озеров, Владимир Маслаченко, Евгений Майоров, Владимир Писаревский, Владимир Перетурин.

Такие переклички существуют на Маяке и поныне, хотя, конечно, организовывать их сейчас становится все труднее. Матчи разводятся по времени, у корреспондентов в городах то и дело возникают проблемы с телефонной связью, да и эфирное время нынче на вес золота. Но как тогда, так и сейчас они пользуются популярностью — хотя бы по той причине, что даже с учетом резко увеличившегося количества телевизионных трансляций не может человек по телевизору одновременно следить сразу за несколькими матчами. А по радио — может. С другой стороны, если у болельщика есть выбор — следить за матчем по телевизору или по радио — он, несомненно, предпочтет первый вариант. Преимуществ живой картинки еще никто не отменял. И в этом смысле, конечно, радио с телевидением никакой конкуренции не выдерживает. Другое дело репортаж - здесь есть к чему стремиться. Американские ученые в 80-х годах провели исследование и пришли к выводу, что спортивные радиорепортажи с места событий более насыщенны и более информативны, чем телевизионные комментарии. Простой пример. Однажды детский психолог по фамилии Уоткинс попросил ребятишек рассказать по две истории: одну - услышанную по радио, а другую - увиденную по телевизору. Слушая детей, Уоткинс обратил внимание на то, что телевизионные рассказы у них, как правило, получаются сложнее и запутаннее. В чем тут дело? Другой ученый, Гринфилд, попытался дать ответ на этот вопрос. Он считал, что телевидение учит людей особому стилю разговора, который напоминает общение двух знакомых людей. То есть тех, кому лишний раз ничего объяснять не стоит, а значит, какие-то отдельные детали в беседе можно опустить. А в радио и печати, по мнению Гринфилда, язык должен быть более четким — это призвано компенсировать отсутствие изобразительного элемента. Вот потому и возникает такой эффект. Другой пример. Джоан Роулинг, автор популярнейшей нынче саги о Гарри Поттере, еще перед выходом в свет первого романа категорически запретила издателям использовать иллюстрации в своей книге. При этом она никак не объяснила свое решение. Но впоследствии, в одном из интервью, писательница призналась, что преследовала четкую цель. Эта история тем и хороша, что каждый ребенок представляет ее по-своему, — объяснила Роулинг. — Рисует в своем воображении лица главных героев, волшебные леса и замки, в которых происходит действие. Так пускай каждый ребенок попытается все это сделать сам и на полную мощь включит свою фантазию. Недавно я с ужасом поняла, что отсутствие богатого воображения — едва ли не главная проблема, с которой сегодня сталкиваются дети. Чуть ли не с рождения привязаны они к телевизорам, компьютерам, которые у них эту способность фантазировать, творить, придумывать просто-напросто отнимают. А я хочу вернуть ее детям.

И не только детям — книгами о Гарри Поттере зачитываются и многие взрослые, для которых эта сказка — как глоток свежего воздуха в загазованном городе.

Но не кажется ли вам, что и спортивное радио производит подобный эффект? Детали, которые сообщает тот или иной комментатор, вкупе с его голосом, шумом трибун — все это заставляет слушателя рисовать в своем воображении самые невероятные картины, в которых нет предела совершенству. Может потому и живы до сих пор традиции спортивного радиорепортажа? Может быть, в этом и его феномен — ведь все мы родом из детства?..

Николай Саприн

Мастера перекличек

Помнится, в практику работы Маяка стремительно вторглась весьма динамичная форма радиорепортажа — так называемая перекличка. Это удобный, ёмкий и гибкий вид радиорепортажа. Особенно он не заменим в спорте. Вместо отведённых подчас каких-то минут для рассказа об одной игре — 25 минут трансляций, скажем, с шести стадионов. Отечественное радиовещание накопило уникальный опыт. По крайней мере, ничего подобного в практике зарубежных компаний не довелось слышать.

Наши радиопереклички помогали оперативно освещать Олимпийские игры. В этом убеждены все, кто был причастен к организации прямых трансляций по Маяку в 1976 году из Инсбрука и Монреаля, в 1980 — из Лейк-Плэсида и с соревнований московской Олимпиады. Особенно это было заметно и ощутимо, когда Игры проходили за океаном и разница во времени составляла 7—8 часов. В таких случаях радио опережало телевидение едва ли не на сутки. Комментаторы, находившиеся в различных горячих точках, выходили в эфир прямо со своих рабочих репортёрских мест и рассказывали о сиюминутных новостях. К двум-трём часам дня по местному времени на летних Олимпийских играх в Монреале кое-что обычно уже было известно. И в 22—23 часа по московскому времени любители спорта в нашей стране узнавали о том, что по телевидению было показано лишь на следующий день.

На зимней Олимпиаде в Лейк-Плэсиде примерно к трём часам дня вообще почти всё заканчивалось. Кроме некоторых хоккейных матчей и выступлений фигуристов. Стало быть, с лыжных трасс, со стадиона, где соревновались конькобежцы, о стартах горнолыжников, биатлонистов, мастеров санного спорта переклички рассказывали в самые интересные, напряжённые и решающие моменты. Разумеется, и телевидение — более громоздкое технически, стремилось оперативно работать и многое успевало показывать в тот же день Игр. Для программы Время специально снимались киносюжеты, чтобы потом под эфир комментаторы сообщали самые свежие олимпийские новости. И всё же у радиоперекличек было больше возможностей для оперативного освещения Олимпиады. Поверьте, мои воспоминания абсолютно объективны: мы ведь работали бригадным методом на два эфира — и на ТВ, и на радио.

Но не всё было безоблачно в организации перекличек, да и во время выхода в эфир. Тут часто нас подстерегали сюрпризы. Американцы, к примеру, довольно неважно, мягко выражаясь, провели зимние Олимпийские игры в Лейк-Плэсиде-80, а с организационной точки зрения и Белая Олимпиада в Солт-Лейк Сити запомнилась тем, что до неприличия показывала, в основном, только своих спортсменов.

Вспоминая Лей-Плэсид, приведу беспрецедентный пример размещения спортсменов: так называемая олимпийская деревня находилась в помещении... бывшей тюрьмы. Когда не без труда я получил пропуск туда, чтобы взять интервью у руководителя советской делегации Сергея Павлова, он, любезно встретив, шутливо заметил: Вот такие апартаменты, но у меня, как видите, камера на одного... А при выходе встретил группу поддержки — Сенчину, Кобзона, Лещенко, Винокура, — тоже острившую по поводу странного жилища для олимпийцев. Постоянно случались неурядицы с городским транспортом — в ожидании автобусов люди буквально замерзали и их отпаивали горячим супом или кофе, правда, бесплатно, за счёт так называемой Армии спасения.

А нарушения графика соревнований! Это создавало напряжённую обстановку и в нашей работе. В один из дней веду перекличку и прошу включиться в передачу нашего корреспондента, но — тишина. Что такое? Ведь за несколько минут до эфира была техническая проба, проверили — все ли участники переклички на местах, работают ли микрофоны и так далее. Всё выверено, а сейчас, когда жду от нашего питерского коллеги Геннадия Орлова начала рассказа, в эфире — зловещее молчание. Ледовый стадион не откликается. Что же делать? Выручил Озеров. Он был в этот момент на хоккее, рядом с катком, где соревновались конькобежцы. Конечно, ему было хуже видно, да и нужной информации не получил, но хоть кое-как всё-таки сообщил о забеге. Спутал только цвет спортивного костюма, в котором бежал знаменитый американский скороход Эрик Хайден. Но главное, пауза была заполнена, слушатели узнали о том, что происходило в данный момент Олимпиады у конькобежцев.

В другой день, как раз во время переклички, внезапно погас свет. Томительных минут 15 не было тока, и все трансляции по телевидению и радио на весь мир резко оборвались. Организаторы потом даже не извинились и не объяснили по какой причине это произошло. Пришлось за них просить прощения у наших слушателей и просто сказать, что вот так, в один миг, мир потерял Олимпиаду...

Во время переклички из Монреаля я тоже бесполезно вызывал арену легкоатлетов — комментатор на стадионе Александр Курашов не отвечал. А ведь только что он несколько раз выходил в эфир. Но сейчас было особенно важно и интересно: я видел по монитору (в студии у ведущего было несколько цветных телеэкранов с изображением происходивших событий, о которых шла речь в перекличке), как к решающей попытке готовился наш выдающийся мастер тройного прыжка Виктор Санеев, неоднократный олимпийский чемпион. Нервничаю, снова вызываю стадион, увы, ничего не меняется — ответа нет. И надо же, именно в этот трудный момент в студии появляется неугомонный Озеров. Мгновенно оценив ситуацию, он надел второй гарнитур комментатора и, глядя на монитор, бодро сказал в микрофон: Да, да. Стадион слушает вас и готов включиться в перекличку. Далее продолжил: Итак, уважаемые слушатели, сейчас Санеев совершит последнюю попытку. Разбег... прыжок... и — результат. Поздравляю! Советский спортсмен — олимпийский чемпион!

Думаю, этот маленький обман, вызванный особыми обстоятельствами, наши радиослушатели нам простят. Простят хотя бы потому, что они раньше всех, минута в минуту, синхронно сопереживали и узнали о большом успехе одного из олимпийцев.

В другой раз во время переклички из этой же студии я решил обратиться к конному спорту, зная, что туда отправился Сергей Кононыхин, специалист и этого вида состязаний, а не только фигурного катания. Однако, снова не могу и его вызвать. И вдруг увидел его через стекло в соседней со студией комнате, и он мне подаёт знак, чтобы я открыл ему дверь. И повторяется знакомая картина: увидев нашего конника и цифру 2, Сергей Николаевич уверенно заявляет, что тот занял второе место. Быстро спохватившись, мой опытный и честный коллега признался в ошибке и тут же её исправил. Так что и на этот раз он спас передачу от неизбежной паузы — поехать же к месту событий ему помешала очередная транспортная лихорадка на Играх...

Перекличка - это прямой репортаж. А любая работа непосредственно в эфире часто сталкивается не только с разного рода неожиданностями, но и с курьёзами. Соревнования лыжников на Олимпиаде в Лейк-Плэсиде для радиоперекличек освещал Анатолий Малявин чёткий — умелый, старательный, добросовестный репортер. Естественно, что во время передачи он увлекался ходом спортивной борьбы. Тем более что наши лыжники выступали блестяще. И вот — эстафета. На последнем этапе за нашу команду сейчас должен побежать Николай Зимятов из Подмосковья. Завершающая часть пути этой захватывающей эстафеты, разумеется, самая напряжённая и решающая. И наш взволнованный корреспондент, выйдя в эфир, говорит: Сейчас ребята проводили Зимятова в последний путь... Бывает, что поделаешь. Только нас всё спрашивали, что у вас там случилось с нашим лыжником?..

Уже обогащенные опытом мы подошли к московской Олимпиаде. И здесь, у себя дома, решили организовать переклички с Игр XXII Олимпиады таким образом, чтобы они отвечали общему уровню работы. Это был высший класс показа олимпийских соревнований — можно с гордостью об этом вспоминать. Что же касается радиоперекличек, то их ежедневно на Играх было по 5—6. И каждая звучала по 25 минут — таков общий хронометраж. По сути, вся программа соревнований была отражена в этих прямых радиопередачах по Маяку.

Примечательной эта работа была и тем, что в ней участвовали многие коллеги из разных городов страны. Из Киева Евгений Аржанов — заслуженный мастер спорта, бегун на 800 метров, где его всесоюзный рекорд был одним из самых старых, — вёл репортажи по лёгкой атлетике. Выступали в перекличках в основном комментаторы, хорошо знавшие тот или иной вид спорта. Судья международной категории И. Куприн — по академической гребле, мастер спорта И. Попова — по плаванию, А. Бичоев из Нальчика рассказывал о соревнованиях по конному спорту, В. Францев из Кемерова представлял штангистов, А. Яковлев из Харькова — велосипедистов, горьковчанин Ю. Кириков — баскетболистов, Кирилл Набутов из Питера — боксёров.

Все они — люди, увлечённые своим видом спорта, причём иногда настолько, что в эфире не смогли порой сдержать своих эмоций. Яковлев, к примеру, вспоминая своё интервью со знаменитым велогонщиком В. Капитоновым, привёл в репортаже стихи. А когда я ему заметил, что нас, мол, радиослушатели могут и не понять, — ведь это олимпийская перекличка, а не передача о Дне поэзии, он моментально отпарировал: Но там, где Олимпиада, там и — культурная программа... Киевлянин В. Щербачёв, ведя репортаж о соревнованиях борцов, так увлёкся, что воскликнул: Задушит или не задушит?! Конечно, такие прямые передачи требуют определённого навыка, так как во многих случаях здесь — импровизация. И насколько человек способен к сложному искусству мгновенно реагировать на то, что происходит в этот момент и на стадионе и в эфире, — от этого зависит успех передачи в целом.

Общий сценарный план перекличек на московской Олимпиаде, разработанный заранее, занимал 100 страниц машинописного текста. Понятно, многое менялось по ходу самих Игр, но основа была и помогла. Мне довелось быть одним из трёх ведущих перекличек на Олимпиаде. Вели их также Владислав Семёнов и Борис Губин. На мою долю пришлась 51 передача. О многом сейчас вспоминается, чего греха таить, и с досадой, и с улыбкой. Помню, когда шла одна из передач, я почувствовал, что кто-то из репортёров ещё не рассказал о своём виде спорта. Посмотрел в листок, лежавший передо мной, и увидел, что это стрельба из лука. Недолго думая, сказал слушателям: А теперь на десерт — лук. Правда, тут же уточнил, что речь — о соревнованиях стрелков. Незапланированная шутка — и есть тот элемент импровизации, который так необходим в перекличке, но который может быть и не всегда удачен. О вкусах, как известно, не спорят.

Завершая эти воспоминания, должен признаться, что, наверно, одно из самых весомых моих достижений в оперативности за долгие годы работы на радио, в том числе и на Маяке, было оповещение о том, что Анатолий Карпов провозглашён чемпионом мира по шахматам. Это было в мае 1975 года, когда на матч с ним Роберт Фишер так и не вышел, и все ждали решения ФИДЕ. Вовремя позвонив в Амстердам, я узнал об официальном признании прав нашего гроссмейстера на мировую корону и что Макс Эйве, президент ФИДЕ, приедет в Москву, чтобы увенчать Анатолия Евгеньевича традиционным лавровым венком. Тут же я вошел в студию Маяка, где диктор Калинина вела информационный выпуск, взял из её рук микрофон и известил страну о необычайно важной и приятной новости, с чем и поздравил наших слушателей.

Наум Дымарский

Смена поколений

В сентябре 2000 года большой австралийский десант наших журналистов осваивал спортивные объекты Сиднея.

Нас, максималистов, воспитанных на многочисленных победах российского и советского спорта, удивили австралийские СМИ. Как же трепетно они относятся к своим спортсменам! Даже если они занимали последнее место, их в течение дня постоянно и в первую очередь показывали все местные телеканалы и лишь после — атлетов из других стран, даже выигравших золотые медали. Столь явный патриотизм австралийцев не оставлял нам выбора, решение было принято быстро и единогласно: героем России считать каждого спортсмена!

С кухней этого нелёгкого процесса случайно познакомились и наши слушатели. В один из дней на прыжках в воду караулил медали наш комментатор Илья Скигин. У девушек из сборной России дела шли не слишком хорошо, Юлия Пахалина заняла лишь 4-е место. Илья, утешая и подбадривая спортсменку, готовился к прямому включению, да так увлёкся, что не заметил, как его вывели в эфир, и все услышали буквально следующее: Не расстраивайся! 4-е место на Олимпиаде тоже неплохо. И Юля, с трудом сдерживая эмоции, послушно, с нескрываемой грустью повторила за Ильёй: Я довольна занятым мною 4-м местом...

Конечно, ни Илья Скигин, ни весь Маяк не могли поднять настроение спортсменке, остановившейся в шаге от Олимпийской медали. А вот Инне Ворониной повезло больше. Рассказ от первого лица:

В районе Дарлинг Харбор с очень красивой бухтой — достопримечательностью Сиднея, проходили соревнования по фехтованию, тяжелой атлетике, борьбе и дзюдо.

В один из первых дней я, приехав на соревнования дзюдоистов, нашла Любу Брулетову, накануне ставшую серебряным призером. Самое интересное, что у Любы был день рождения, и узнала я об этом, к сожалению, только от неё, отчего чувствовала себя очень неловко. Зато Люба, к моей радости, не знала где в Дарлинг Харборе можно вкусно пообедать... Наступил-таки момент, когда я смогу сделать приятное новорожденной и серебряному призеру Игр! — с этой мыслью я и отправилась с Любой в знакомый итальянский ресторанчик.

На обратном пути Люба попросила телефон и остановилась, чтобы позвонить домой в Пермь, я же чуть поодаль любовалась старинными кораблями, стоявшими на приколе. И вдруг из-за спины услышала: Извините, а Вы из России? Так мы познакомились с Евгением Прокопьевым — владельцем и главным редактором австралийской газеты Единение, выходящей на русском языке.

Новые знакомые пригласили нас в гости к русской диаспоре, где мы встретили чудесных людей, говорящих на чистейшем русском языке, при этом они никогда не были на исторической Родине. А журналистка газеты Люба Примачек очень много сделала впоследствии для Маяка и для наших слушателей во время Параолимпийских Игр она передавала материалы о российских спортсменах.

На крупных международных соревнованиях всегда принимаются повышенные меры безопасности, а на Олимпийских Играх — особенно. И если спортсмен в специальной зоне не остановился для общения, то у журналистов практически нет шанса взять оперативное интервью. Но мы-то радио, нам это жизненно необходимо! И я нашла-таки секретный коридор, по которому спортсменов вели после соревнований в разминочный зал и на допинг-контроль в сопровождении волонтеров. Там меня под локти подхватывали наши тренеры и ребята, и, прикрыв собой, буквально проносили в зал. Так мне удалось отработать соревнования дзюдоистов, и так родилось лучшее интервью Олимпиады.

Наш тяжеловес и капитан команды Тамерлан Тменов в поединке за выход в финал проиграл. Одной из причин проигрыша стало то, что у Тамерлана свело печень. Но Тамик собрался и в блестящем стиле выиграл поединок за бронзу и уже в разминочном зале, рухнув на татами, в прямом эфире произнес самое запоминающееся и самое короткое интервью: Люди! Берегите печень!..

В апреле мы отправились покорять Европу, а точнее Германию. Правда, путь наш лежал в Ганновер, потому что именно там проходил чемпионат мира по хоккею. Сам турнир ничем не запомнился, сборная наша выступила плохо, но один эпизод, на наш взгляд, достоин... нет, конечно, не войти в Историю, а лишь стать штрихом к портрету Маяка 2001 года.

Единственным печальным итогом нашего перемещения по маршруту Москва — Ганновер стала потеря маленького, но очень нужного проводочка. Естественно, на следующий день мы отправились на поиски соответствующего магазина. В Ганновере обнаружился гигантских размеров супермаркет, буквально заваленный всевозможной электротехнической мелочью. Нужный нам экземпляр был найден легко, но уходить не хотелось. Глаза разбегались, появилось непреодолимое желание всё потрогать, что-нибудь смастерить... Вот в этом магазине и пришла вдруг из ниоткуда смелая идея: соединить диктофон с мобильным телефоном.

Идея заключалась в следующем: берёт наш корреспондент интервью, например, у главного тренера сборной, делает запись на диктофон. После этого остаётся только, не теряя времени, позвонить с мобильного телефона в московскую студию, соединить диктофон с мобильным телефоном и — интервью уже на Маяке, а через несколько минут — в эфире.

Итак, оставалось данную благородную фантазию воплотить в жизнь. Диктофон и телефон у нас были, а вопросом их правильного соединения в нужную конструкцию мы озадачили немецких консультантов. Через полчаса хождения по магазину и изучения собственного ассортимента, немцы дали категоричный ответ: Это невозможно! Нас это не убедило, и к процессу подключились два старших консультанта, один из которых оказался индусом. Он проявил максимум старания, узнав, что мы высоко ценим шахматный талант Вишванатана Ананда. Допинга хватило ещё на полчаса, результат оставался прежним: Это невозможно! Вот в этот момент трёх русских гуманитариев и посетила безумная идея — вытащить на поверхность сознания всё, сохранившееся в головах от школьного курса физики. Процесс описывать не буду, три-четыре десятка проверенных комбинаций, гора всевозможных проводов, переходников и прочих штучек, названия и истинного предназначения которых мы не знали, плюс полтора (!) часа увлекательной игры в своеобразный конструктор и... — о, чудо! Получилось! Причём попутно к чуду техники удалось присоединить наушники. А когда выяснилось, что в одном ухе слышно записанное интервью, а в другом — команды редактора из Москвы, мы невольно вспомнили господина Нобеля и его премию.

Устройством этим пользуемся до сих пор, всегда и везде. Так что если услышите в эфире Маяка интервью, скажем, главного тренера сборной России по футболу минут через десять после окончания победного матча, вспомните добрыми словами Дмитрия Никишина, Наталью Тулякову и Дениса Федулова...

Год скандальной Олимпиады в Солт-Лейк Сити запомнился постоянными допинговыми разоблачениями...

Когда Ларисе Лазутиной перед самым началом лыжной эстафеты запретили выйти на старт, все журналисты бросились на поиски любых представителей российской делегации. Сделать это было сложно, столь печальное развитие событий никто предположить не мог, большинство наших коллег работали на олимпийских трассах и объектах, находящихся в десятках километров друг от Друга. В общем, была объявлена охота за информацией из первых рук. Через три часа большинство СМИ стали обладателями коротких комментариев, официальных заявлений и диаметрально противоположных экспертных оценок. Пора было начинать вторую фазу операции — большие и обстоятельные диалоги с официальными лицами. Но где же их найти? Куда ехать? А в это время в офисе Маяка Председатель Госкомспорта Павел Рожков, Председатель Олимпийского Комитета Леонид Тягачев и вице-президент ОКР Виктор Хоточкин уже давали интервью в прямом эфире Маяка.

И каково же было наше удивление, когда мы вышли провожать высоких гостей: у двери с табличкой Маяк стояла настоящая очередь из наших коллег со всех телеканалов и других СМИ. Невольное, но, что скрывать, приятное чувство гордости на несколько коротких секунд посетило всю нашу дружную команду. Но мимолётное мгновение профессиональной удачи закончилось и вернулась суровая действительность с безвозвратно утерянной золотой медалью в женской лыжной эстафете.

Нечто подобное пришлось испытать через несколько месяцев в Японии на Кубке Мира по футболу.

Место своего временного проживания мы выбрали поближе к базе сборной России. Были в этом решении свои минусы, например, Николаю Саприну, Игорю Антонову и Сергею Румянцеву пришлось даже погулять по ночному Токио, коротая время до первого поезда на Сидзуоку. Ну не ходят в Японии скоростные поезда с 11 часов вечера и до 6 часов утра, и ничего с этим не сделать. Зато мы в полной мере оценили японское, ни с чем не сравнимое гостеприимство. Напомню, что сборные России и Японии играли в одной группе, то есть были соперниками в борьбе за выход в следующий этап соревнований. Так вот, ничуть не преувеличивая, могу сказать, что ощущение было весьма странным... Вся Япония, конечно, болела за своих, а провинция Сидзуока — за Россию. Потому что наша команда выбрала небольшой городок Симидзу, находящийся в этой провинции. И как, скажите, гостеприимным хозяевам не болеть после этого за Россию? И они искренне болели, и каждый (действительно каждый) придорожный столб в Симидзу был украшен флагом Вперёд, Россия!. И на тренировочный матч нашей сборной с местной командой пришел чуть ли не весь город, а трибуны были заполнены за два часа до игры.

А потом был первый матч сборной России в Кобе, мы выиграли у Туниса и в хорошем настроении, рисуя радужные перспективы, в одном поезде с нашими футболистами возвращались домой. Кстати, именно тогда я передавал свой самый быстрый репортаж. Поезд на Сидзуоку летел со скоростью 260 километров в час!

И вновь небольшое отступление: японцы столь же законопослушны, как и немцы, хотя для нас было настоящим открытием, что большинство мужчин в рабочем перерыве во время обеда в ресторанчиках пьют пиво, причём многие - по паре объёмных кружек! Тем не менее весь город в будни вечером засыпает около 10—11, чтобы утром так же дружно проснуться в 5—6 и пойти на работу.

Возвращаемся в поезд, который привёз журналистов Маяка и сборную России на вокзал в Сидзуоке. Стрелки часов приближаются к полуночи, мы выходим из длинного тоннеля, сворачиваем на лестницу, ведущую к выходу и... ШОК! Огромное количество людей, заполнивших всё пространство вокзала! Японцы, нарушив привычный ритм жизни, пришли встретить сборную России, увидеть живого Александра Мостового, Валерия Карпина, Егора Титова. Аплодисменты, вспышки фотоаппаратов, попытки взять автографы, пресекаемые полицейским оцеплением. Мы шли по той же лестнице, рядом с нашими футболистами, мы понимали, что не имеем прямого отношения к происходящему, но... кажется, после этого мы поняли, что чувствуют звёзды кино, когда идут по знаменитой лестнице Каннского фестиваля.

Сборная России села в автобус и уехала, японцы мгновенно разошлись, вспомнив про предстоящий рабочий день, вокзал опустел... Да, слава мимолётна. Наши футболисты подтвердили сей факт, проиграв два оставшихся матча. Провинция Сидзуока присоединилась ко всей Японии и стала болеть за своих...

Маяк был до нас, есть с нами и, надеемся, будет после нас. С кем встретит радиостанция полувековой юбилей? Быть может, с кем-то из студентов, приходящих каждое лето в спортивную дирекцию на практику.

В 2003 году их было 9 и все — девчонки. Месяц практики — срок очень короткий, поэтому первые наставления просты и касаются только главного: во-первых, журналист должен быть пробивным, во-вторых, для радио крайне важен хороший звук!

На матчи московского Локомотива в Лиге чемпионов в качестве корреспондентов на пресс-конференции мы часто отправляли девушек-студенток. Расчёт прост — новенькие, красивые, молодые — ну как не обратить на них внимания тренеру и футболистам? Одна из практиканток, твёрдо запомнив, что на радио важно качество звука, каждый раз, с искренней улыбкой, ставила свой микрофон строго напротив Юрия Сёмина. И Юрий Павлович настолько привык к тому, что Маяку нужен чистый звук, что после победной игры с итальянским Интером журналисты стали свидетелями следующего процесса: тренер Локомотива начал общаться с залом через микрофон Маяка. Ведущий пресс-конференции тактично заметил, что говорить нужно в другой микрофон, на что Сёмин, посмотрев на нашу студентку, сообщил присутствующим: Извините, но Маяку нужен чистый звук.

Маяку нужен чистый звук... Хорошая фраза для финала.

Инна Воронина,

Дмитрий Никишин

Чему в школе не учат

Эфир, как магнит или омут, — сильно затягивает. Но какой ты в эфире, кому интересен, кому нужен? Ответить самому себе на эти вопросы весьма трудно. Вот и думай...

Я имею два высших образования: спортивное и журналистское. В спорте все ясно и просто. Там есть критерии, оценки твоего умения, мастерства. А в журналистике? Здесь секундомер не показатель. Для любого журналиста прежде всего необходимы такие качества, как коммуникабельность и искренность, эрудиция, память и еще много других, можно сказать, чисто человеческих качеств, которым ни в одном учебном заведении не научат, которые приходят только на практике...

Лето 1978 года, Гавана, 11-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов. В программе одного из дней посещение острова Пинос, где состоится митинг, посвященный переименованию острова.

Поясню, что лет за пять до фестиваля Фидель Кастро обратился к своей молодежи с призывом: превратить остров ссыльных, остров тюрем Пинос в остров цитрусовых. И уже во время фестиваля было принято решение переименовать его в остров Молодежный. Пять лет кипела работа на острове: высаживались апельсиновые, грейпфрутовые, лимонные деревья, яблони, груши. С помощью СССР был построен перерабатывающий завод, где производились соки, конфитюры, джемы.

И вот на колесном, допотопном пароходе типа Севрюга из кинофильма Волга-Волга почти 12 часов мы добирались из Гаваны до острова, а это всего-то 170 километров. В 9 утра начался митинг. Три с половиной тысячи человек заполнили площадь, на которой был сооружен деревянный помост, и на нем у микрофона стояли Фидель Кастро вместе с мэром Пиноса и главным инженером. Выступал мэр. Он рассказывал обо всей этой истории в подробностях, отмечал работу различных отрядов молодежи. Температура воздуха была 35 градусов. Митинг продолжался около трех часов. Солнце делало свою работу, в толпе случались солнечные удары, и приходилось прибегать к скорой помощи. Я был примерно в трех метрах от трибуны и, конечно же, мечтал получить интервью у Фиделя Кастро. Только я хорошо знал, что при таком наплыве журналистов, при такой охране это почти невозможно. Несколько раз встретился глазами с Фиделем, и мы улыбнулись друг другу. А когда митинг закончился, Фидель спрыгнул с трибуны. Мы обменялись рукопожатием, и тут уж я не растерялся. Микрофон у меня был наготове. Я сказал по-русски: Московское радио Маяк. Фидель ответил по-испански... Помнится, это интервью стало украшением моего репортажа, а друзья долго удивлялись, как это мне удалось сделать, и не хотели верить, что все произошло неожиданно.

И еще одну историю хочу вспомнить. С детства люблю цирк. И когда мои дети росли, я не пропускал ни одной премьеры в цирке на Вернадского и на Цветном. Причем в репортажах всегда подчеркивал удивительное мастерство, искусство артистов цирка, их каждодневный труд, который дарит нам, зрителям, чудеса.

И вот на одной из премьер увидел номер неизвестного артиста, выступавшего с ёжиками. Это было фантастично, и я, как мог, постарался все это передать в своем репортаже для Маяка. Артист этот — Юрий Куклачёв — через полтора года получил звание заслуженного, вслед за ежиками приобщил к своему удивительному искусству кошек, объездив с ними весь мир. Теперь он известен как директор и художественный руководитель Театра кошек. Я горжусь дружбой с Юрием и втайне надеюсь, что тот давний репортаж хоть слегка помог моему другу получить известность. Ведь у Маяка миллионы слушателей.

Много в моей практике было подобных значительных и мало значительных встреч, многие из которых заканчивались в эфире небольшим сюжетом, а иногда и серьезной передачей. И порой мне стало казаться, что в чем-то мне везет как журналисту. Но опять же случай из практики подсказал, что это не так.

Москва, 1984 год. Международные соревнования Дружба. В бассейне Лужники играют сборные Кубы и Румынии по водному поло. Мы работаем в режиме переклички, в студии находится комментатор, который по очереди вызывает спортивные арены.

И вот в одно из моих включений при счете 1:1 я высказываю предположение: На мой взгляд, всё-таки небольшое преимущество у ватерполистов Кубы. Они более подвижны, техничнее и, думаю, в оставшееся время сумеют забросить победный мяч. Минут через 15, когда заканчивался последний период, мне снова дали слово. И, представьте, последние секунды шли при счете 2:1 пользу кубинцев. Они и выиграли. Тут я пошутил: Что ж, я, видимо, оправдываю своё имя Илья — в какой-то степени Пророк...

На следующий день заведующий отделом шумел: Что это такое?! Что за пророк, откуда такая лексика?! И вообще, что ты своевольничаешь! Помню, почти не обиделся, но стал гораздо требовательнее в подборе слов и выражений. И до сих пор считаю, что конструктивная критика — полезна! Если тебе иногда везет.

Илья Скигин

Единого звука ради... Часть 1

Молчаливый Хрущев

— Ермилов, давай быстро в машину и — на Международную строительную выставку, в Лужники. Туда сегодня Хрущёв приезжает. Пропуска тебе заказаны.

Вообще-то строительством у нас занималась Марина Новицкая, но что-то в этот день ей помешало выехать, может быть, она не совсем здорова была, не знаю.

И вот я в Лужниках, иду почти рядом с Никитой Сергеевичем и ловлю его слова в микрофон, который висит на длинной удочке. Впрочем, слов этих до обидного мало. Всегда разговорчивый Хрущёв на этот раз только молча кивает, слушая объяснения специалистов. На плёнке лишь эти объяснения и остаются. Раньше мне никогда не приходилось общаться с ним, и я начинаю подозревать, что его никто не предупредил и что он меня принимает за какого-нибудь зарубежного корреспондента. Хотя ведь он и тут никогда за словом в карман не лезет.

Час-другой идём вдоль вереницы огромных экскаваторов, бульдозеров, подъёмных кранов. И я с досадой понимаю, что репортаж у меня сорван, что в эфир, кроме дежурной фразы сегодня посетил Международную выставку и осмотрел её экспонаты, нечего и сказать.

Конечно, оно бы дождаться конца церемонии и спросить Хрущёва о впечатлениях - чего проще. Но... тогда было не принято без предварительных, долгих согласований задавать вопросы самому. Это категорически запрещалось.

Выручил случай.

На одной из площадок представители какой-то фирмы решили подарить Никите Сергеевичу модели дорожных машин. И тут Хрущёв необычайно оживился.

— Вот здорово! — сказал он, приводя в действие маленький асфальтоукладчик. — Это всё я обязательно внукам подарю. Пусть играют в самые мирные на земле машины — строительные.

Мчусь в редакцию, на ходу сочиняя подводку: Парад самых мирных машин принял сегодня глава советского правительства. Внуки Хрущёва осваивают строительные профессии.

На Пятницкой сразу влезаю в монтажную, а когда минут через сорок выхожу — что за чертовщина? Все на меня посматривают и хихихают. Ты ещё сегодня Известия не видел? (А тогда Известия выходили по вечерам.)

Смотрю — ёлки-палки! На первой полосе — Никита Сергеевич Хрущёв во время посещения строительной выставки. А рядом вышагивает корреспондент Маяка, только... без микрофона-удочки. То есть её начисто заретушировали. Физиономия у меня, естественно, напряжённая чрезвычайно. И без орудия производства не понять, кто же это такой. На министра не похож по молодости, а на охранника не тянет по причине некоторой худощавости.

На другой день не поленился смотаться в Известия, попросил подлинный снимок. Спрашиваю: Чего микрофон убрали? А он, - говорят, - как раз наискосок перегораживал министра строительства. И, вообще, вечно радийщики в кадр влезают, а потом сами и обижаются. Нате вам ваше фото — на память.

Понимаете, я без него не могу жить...

Говорят, на факультете журналистики и сейчас на семинарах демонстрируют мою старую запись: репортаж из Дворца бракосочетаний. Впрочем, репортажем это не назовёшь, скорее — звуковая композиция. Впервые появилась она в эфире Маяка, а потом вышла отдельной пластинкой на звуковых страницах журнала Кругозор.

А был тогда автор относительно молод и холост, да ещё считал себя потерпевшим в серьёзной личной катастрофе. И он, автор, всерьёз задавался вопросом: а где и как находят своё счастье все-все-все? Чего проще? Надо пойти во Дворец бракосочетаний и спросить. То есть взять интервью у молодожёнов.

Может быть, пластинка потому и получилась эмоциональной, что автор сам был лицом заинтересованным.

Собственно моих-то слов там почти нет. Сначала даны десятка полтора ответов на вопрос: Где вы нашли друг друга? Потом два десятка ответов на вопрос: А почему вы решили, что он — это он (или — она это она)?

Сейчас, на бумаге, всё выглядит наивным и даже глуповатым. Но на пластинке...

Безусловно, тут ещё сыграло свою роль место и время. Через несколько минут начинается новая жизнь! Переживания, эмоции — они слышатся в каждом голосе. Где мы первый раз увидели друг друга? Ах, подождите, дайте припомнить. Ну,да, на лекции. Ты ещё опоздал и попросил меня: дай тетрадку списать...

Непросто было сделать, чтобы все ответы не перепутались, не слиплись. Ещё накануне (к таким сложным вещам я, конечно, готовился заранее), при входе во Дворец мне послышался характерный звук — это продавщица маленького киоска выкладывала обручальные кольца на стеклянный прилавок Звоном колечка я и отделил одни ответы от других.

А ещё была на пластинке и точно подобранная музыка, и - стихи. Последний ответ невесты звучал так: Понимаете, я без него не могу жить. Слушайте, — говорил репортёр, — те, кто не верит, что существует любовь, что придёт она к нему - слушайте ещё и ещё раз эти слова. И повторялась, повторялась фраза: Понимаете, я без него не могу жить, а из-под неё, на фоне её, выплывало стихотворение Леонида Мартынова Ты без меня, словно дым без огня. Ты продолжался бы после меня, разве что только, как ночь после дня, с бледными звёздами через окно, эхо моё. Но со мной заодно ты повторяешь средь ночи и дня: Ты без меня, словно дым без огня. Тут вступал неожиданно, эхом, женский голос и вторил: Ты без меня, словно дым без огня, и всё это на музыке, и нет-нет, да и слышалось понимаете, я без него не могу жить.

Мы с режиссёром Сашей Овчинниковым уже почти всё смонтировали, но тут наступила неожиданная заминка. Оказалось, что решающую, ключевую фразу я записал с невероятно маленьким уровнем. Девушка сказала её очень тихо, и я просто не успел поднести ближе микрофон. Как ни пытался режиссёр вывести голос, какую коррекцию не вводил — слова звучали глухо, даже почти неразборчиво.

Я понимал, что никогда, ни одна другая невеста не повторит мне этих слов. Скажет по-другому, по-своему, но так — нет.

К тому же репортаж из Дворца бракосочетаний стоял в плане на сегодняшний вечер (канун 8 Марта!), и редактор уже несколько раз осведомлялся чего это вы там возитесь.

И вот сегодня, на страницах этой книги, я впервые решился рассказать об одном секрете. Истовый поборник правды в журналистских приёмах, я был вынужден прибегнуть к маленькому лукавству. Рядом, в соседней студии, работала одна наша корреспондентка. И она на удивление точно, с той же, может быть чуточку усиленной, интонацией повторила слова невесты.

Вот так и случилось, что на пластинке, в самом финале, воспроизведён голос... Люси Петрушевской — тогда репортёра Маяка, а ныне популярнейшей писательницы.

Давно её не видел. Встречу — спрошу, помнит ли она это: Понимаете, я без него не могу жить.

Первый эфир

В те времена выход журналиста в эфир был событием, да ещё каким! Готовились к этому за много дней, тексты писали-печатали, согласовывали-утверждали литовали-исправляли-перепечатывали. Сейчас думается: ведь всё это можно было спокойно записать на плёнку. Ну, спрашивается, какая разница, всё равно же репортёр произносит текст даже не слово в слово, а буква в букву? Зачем тратить столько сил, энергии, денег? Записал, отдал, а в нужное время режиссёр нажал на кнопку.

Ан, нет. В эфир - так в эфир.

Свой первый эфир я на всю жизнь запомнил. Было это в ноябре 1964-го года, в день прилёта космонавтов Феоктистова, Егорова и Комарова, точнее — в день возвращения их в Москву.

Тогда такие встречи обставлялись необычайно торжественно. И по всей трассе от аэропорта до Красной площади были установлены микрофоны Маяка.

Ещё накануне мы со Степаном Хоменко побывали на нашей точке — балконе обыкновенной квартиры седьмого этажа в доме на Ленинском проспекте. Оператор Чумаченко заботливо проверил связь. Перед самым эфиром он снова много раз переговаривался с аппаратными. Под руководством опытного Хоменко мы ещё и ещё прорепетировали текст. Там получалось примерно так: абзац его — абзац мой. Не помню, почему, но первыми должны были быть мои слова.

И вот мы стоим на этом тесном балкончике, под нами ширь проспекта, по обочинам стоит множество людей, движение, конечно, перекрыто, в репродукторах музыка наяривает, я крепко держу текст, чтобы ветер ненароком не вырвал,

- Едут, — толкает меня Степан.

И впрямь, вдали показывается кортеж автомобилей.

Предупреждающе поднял руку Чумаченко: внимание! И - резкая отмашка — мы в эфире.

Помнится, я нисколько не волновался. Подумаешь — текст по бумажке прочитать. Тем более — свой, собственный. Делаю шаг к микрофону — и бойко начинаю:

— Микрофоны Всесоюзного радио установлены на Ленинском проспекте. Сейчас я вижу, что машины...

С ума сойти! Я вдруг слышу, как из всех динамиков, что подвешены по сторонам дороги, гремит — многократным эхом разносится: На Ленинском проспекте... проспекте... пекте... екте... И мне яснее ясного представляется, как сейчас меня слышат люди, которые собрались там, внизу, слышат, наверно, и космонавты которые едут в открытой машине, слышат во всём городе, слышат во всей стране.

Чумаченко сдёргивает наушники, оторопело смотрит на меня. А я... молчу. Молчу! Ну вот слова не могу выдавить.

Степан выдёргивает текст из моих онемевших рук. Да, сейчас мы видим, что машины с космонавтами приближаются к пересечению с Ломоносовским проспектом, тысячи людей приветствуют героев, — подхватывает он.

Через секунд двадцать он успевает взглянуть на меня. Я киваю — всё, оклемался. Хоменко передаёт мне текст.

И я работаю.

А Чумаченко каким-то чудом успевает ещё щёлкнуть своей камерой. Именно благодаря ему у многих репортёров Маяка остались снимки, на которых запечатлены их репортажи, командировки, их первые выходы в эфир.

Космос

Одно время за мной закрепили новости авиации и космонавтики, чему я, признаться, был страшно рад. Звёздами я увлекался с детства, мечтал стать астрономом, а космические полёты тогда, в шестидесятые годы, были необычайно популярны.

И необычайно засекречены.

Поэтому, допустим, о поездке на Байконур я даже заикаться не мог. И о поездке в Звёздный городок. И о репортаже из Центра управления полётами. И об интервью с Главным конструктором, чьё имя у нас произносилось шепотом, с оглядкой...

Всё это делал Юрий Летунов, заместитель, а впоследствии и сам Главный редактор Маяка. Только у него были все соответствующие допуски-пропуски.

На мою же долю доставалась будничная, черновая работа.

Но и она была невероятно интересна.

Например, поручили мне подготовить интервью с Германом Степановичем Титовым. Наверно, приближалась какая-то годовщина полёта, сейчас точно не помню. Титов приехал к нам на Пятницкую, сел к микрофону: Текст есть? Да нет, Герман Степанович, мы ведь на запись идём, не в эфир, если что — вырежем. Он обрадовался — без бумажки куда интереснее. А я накануне полночи сочинял вопросы, и наряду с неизбежными, относящимися непосредственно к событию, там были и достаточно неожиданные. С Титовым мне уже приходилось работать, я знал, что он человек необычайно живой, даже озорной. Словом, я был уверен, что его любым вопросом в угол не загонишь.

...Надпись Микрофон включён давно уже светится, интервью к концу подходит.

- Герман Степанович, а давайте вот что сделаем. Я назову одно слово, а вы мне сразу скажете, какая картина вам представилась. Идёт?

Улыбается.

- Что ж, попробуем.

- Итак — Космос.

Ни секунды не размышляя, с ходу:

- Ракета. Ракета на старте. Всё готово, вот сейчас она отправится в полёт...

А совсем уж недавно, в 2003 году, мне на стол легло сообщение: на Новодевичьем кладбище, на могиле Германа Титова открывается памятник космонавту. И я неожиданно для самого себя набрал номер заместителя Главного редактора Маяка Григория Александровича Шевелёва. Гриша, ты не против, если я проведу эфирный репортаж с церемонии? Конечно, договорись с выпуском о времени, — сказал невозмутимо Шевелёв.

А мог бы и удивиться — я лет десять в радиоэфир не вылезал. Но в Маяке привыкаешь ко всяким неожиданностям.

Алексей Ермилов

(Продолжение в Главе 10 этой книги)

ДЕНЬ — ЗА ДВА

Из первой главы этой книги читатель уже знает, что появилась наша радиостанция не случайно — время подошло, она и вырвалась из стандартных рамок отживавшей пропаганды. Так потом и рвалась вперед, все сорок лет опережая и догоняя свое время. Случалось, на отдельных его этапах, напрягаясь, проживала за рабочий день два.

А может, и три... Кто же их считал?

Время больших перемен.

Работать главным редактором Маяка мне довелось ровно три года — с середины 1986-го по середину 1989-го. Читатель этих строк, если он не принадлежит к самому юному поколению, думаю, без труда воссоздаст в своей памяти совершенно особый колорит именно этого отрезка времени. Перестройка, гласность, демократия — эти понятия были отнюдь не абстракцией. С огромной эмоциональной силой они как-то очень по-доброму будоражили общество.

Пришел я в редакцию, проработав на радио и телевидении уже 35 лет. И тем не менее первые пару-тройку месяцев работы я ощущал себя в роли первооткрывателя — столь специфичны были функции этой информационной службы Всесоюзного радио.

Довольно быстро я убедился в том, что 190 человек, с которыми мне предстояло жить и заниматься информационным вещанием, были не просто сильной творческой командой, а оркестром, в коем почти каждый ощущал себя солистом. И это — не натяжка, в большинстве своем они и в самом деле были зрелыми профессионалами. Со своей стороны они не замедлили прощупать на оселке: Who is новый главный. Это сейчас на телеэкранах и по радио информация подается прямо с колес, слово цензура стало в СМИ почти что бранным. В доперестроечные времена было не так. Журналист заметку писал. Опытный редактор её правил. В эфир она шла, имея минимум две визы тех, кому сие супервайзерство было вменено в обязанность. В том же порядке обрабатывались и записи на пленку. Оперативность от этого во многих случаях страдала тяжко.

В один из первых дней кто-то из авторов принес мне пленку и попросил дать ее в эфир без расшифровки. Иначе, пояснил он, событие прокиснет. Пленку прослушал. Не испрашивая мнения свыше, разрешил передать. Вот так и началось. Но это были цветочки.

Однажды небольшая делегация от двух отделов — советской информации и международного — пришла с предложением, которое я и сейчас еще квалифицирую революционным. Мы давно мечтаем о прямом эфире, — заявили посетители. Нужно было видеть глаза Ольги Василенко, излучавшие одновременно и надежду и неверие; взгляды Николая Нейча и Александра Жетвина, как бы вопрошающие не без ехидцы: Ну что, главный, рискнешь? Нужно было слышать пламенный монолог Владимира Безяева и взвешенные рассуждения международников Виктора Левина и Владимира Фадеева. Все аргументы были в пользу вещания живьем, с включением загодя записанных пленок, с оперативными комментариями, с выходами в эфир с места событий.

Не представляя ещё толком, куда это заведет, по велению внутреннего голоса говорю: Давайте мечтать вместе. Но не таковы были маяковцы, чтобы довольствоваться обещаниями. Они давно все обмозговали и заявили, что дебютировать можно уже через пару дней. Они определили места будущих событий, заказали туда тройку тонвагенов, выбрали промеж себя ведущего, который в студии будет делать связки, договорились даже с одним из зарубежных корреспондентов Гостелерадио, согласившимся примкнуть к эксперименту. Было ясно: надо поддерживать — глушить такое невозможно. Но невозможно было протолкнуть такое и без доклада высокому начальству. Там решение далось нелегко. Но первая получасовая передача в прямом эфире все-таки состоялась, она стала эмбрионом будущей Панорамы Маяка.

Многие помнят, как неординарно заявил себя в то время в контакте со СМИ М.С. Горбачев. Его знаменитое выступление без бумажки в Ленинграде, его открытые выходы в народ стали своеобразным индикатором для сотрудников Маяка. Панорама, которая довольно быстро стала основой всего информационного вещания, в буквальном смысле слова распахнула эфир и для больших чинов, и для бабушек-пенсионерок.

Впервые и космонавты, и работники сферы услуг, ученые и школяры заговорили по радио не санкционированным свыше, а собственным голосом. Выступали даже те, кто по вчерашним понятиям ходил в диссидентствующих. Примечательно, что накал их страстей вдруг заметно пошел на убыль, так как оказалось, что многое в дни перестройки и гласности вовсе и не под запретом. И у самих журналистов Маяка многое изменилось в творчестве и менталитете. Они впервые, быть может, ощутили, что их работа перестала быть заработком гонорара. Они стали вторгаться в жизнь страны, что-то в ней менять, формировать общественное мнение.

Телефон-вертушка в моем кабинете перестал быть только аппаратом для получения указивок. Ребята приходили, набирали номер, например, министра, просили выступить. И что удивительно — редко получали отказ.

Характерным для наших выступлений в эфире стало возвращение к затронутым острым проблемам. Вытаскивали к микрофону, скажем, руководителя района, в котором без согласования с населением шла вырубка скверов. Тот давал обещание исправить положение. Репортер отслеживал ситуацию до тех пор, пока не принималось положительное решение. Слушатели стали привыкать к тому, что Маяк достаточно эффективно печется об их насущных интересах.

Но не обходилось и без перекосов. Помню, в один из зимних дней в репортаже с московских улиц журналист привел удручающие цифры о пожилых людях, оказавшихся из-за гололеда в больницах с различными переломами. А в комментарии в очень грубой форме, что называется, размазал по стенке В.Т. Сайкина, тогдашнего Предисполкома Моссовета, эффективно живописав, как тщательно работяги рассыпали песочек у подъездов его учреждения. В.Т. Сайкин позвонил М.С. Горбачеву. Факты он признал, но глубоко по-человечески обиделся за то, что его, работающего чуть ли не круглые сутки, так ославили на всю страну. Из секретариата Генерального был звонок, вежливо просили принять во внимание, что личные выпады вряд ли могут быть полезны для дела. Просьбу мы сочли обоснованной. Оргвыводов не делали, но в дальнейшем решили, что безаппеляционность в работе маяковцам не к лицу.

Проявился и еще один очень серьезный огрех в переходе на живой эфир. Общепризнанным считается, что дикторы Всесоюзного радио сыграли огромную роль в подъеме культуры нашего народа. Многие десятилетия сначала через знаменитые тарелки, а затем и через приемники к нам в дома приходил чистый литературный русский язык. Под влиянием таких мастеров слова, как Левитан, Высоцкая, Литвинов, Герцик, а также приглашавшихся к микрофону корифеев театра Качалова, Тарханова, Тарасовой, Гоголевой, Яблочкиной у наших соотечественников формировалась культура речи, да и гордость за великий и могучий.

И вдруг в радиовещание пришло нечто, что поначалу привело в ужас — эфир заполонили слова с неправильным ударением, все эти э и так сказать, проглатывание окончаний фраз. Помню, с какой горечью говорила мне об этом Ольга Сергеевна Высоцкая. Не принимать её доводы во внимание было бы для уважаемой коллеги оскорбительно.

Как же надлежало поступать? Возврата к прошлому, разумеется, быть не могло. Жестко потребовали от всех лучше готовиться к прямому эфиру, считать это для себя моральным обязательством. Критически оценивать свои творения в записи на пленку. Попросили дикторов прослушивать наш эфир и нелицеприятно выкладывать все нарекания на летучках. Кроме того, предложили и им самим попытаться освоить вторую профессию — подключиться к группе наших репортеров. А при желании перейти и в штат редакции. Кое-какие положительные сдвиги произошли, но не в полной мере. Увы, и сегодняшний эфир — как на Маяке, так и на других российских радиостанциях — с языковой точки зрения далеко не безупречен.

О том, в какой степени работа Маяка в тот период удовлетворяла слушателей, конечно же, более объективно могли бы рассказать сами слушатели. Поручусь лишь за одно: работали мы с большим энтузиазмом, и он не был показным. Главному редактору не было никакой необходимости заниматься такой рутиной, как поддержание трудовой дисциплины, с работы просто никто не уходил до тех пор, пока дело было не сделано. Законом стало и еще одно: свою программу нужно сделать не хуже, чем коллеги на телевидении в программе Время, и раньше них выйти в эфир. Но последнее нам, правда, не всегда позволяли.

1986—1989 годы были для меня одним из самых насыщенных положительными эмоциями периодов. И не потому, что я был членом коллегии Госкомитета, то бишь достиг высшей планки карьеры, а потому, что вместе со своими товарищами по редакции жил и работал в первые годы перестройки. То, чем жили тогда граждане нашей страны, было и нашей жизнью. То была пора больших надежд, ожидания прихода чего-то по-настоящему значительного и уж никак не распада великой державы.

Анатолий Болгарев

Перестройку открыли Панорамы

Журналист сел к микрофону в эфирной студии. Информационное вещание обретало образ живого человека, несущего новости. Для всего радиовещания начиналась новая эпоха, когда после мучительных поисков оно, казалось, обретало свое лицо, переставая быть суррогатом телевидения.

Мы в прямом эфире

Еще с конца 70-х годов ставились первые эксперименты в эфире — как на Маяке, так и в Последних известиях, когда журналистам в информационном выпуске предоставлялась возможность короткого, в одну-две минуты, живого вкрапления с собственными впечатлениями о событиях, свидетелями которых они были. Те, кто участвовал в этих первых экспериментах, инициатором которых был главный выпускающий В. Олейниченко, старались рассказать прежде всего о деталях, носящих эмоциональную окраску и не попавших, как правило, на ленту ТАСС, о своих личных впечатлениях. Затем начались первые экспериментальные панорамы: отрезки эфира — по три-четыре часа, обычно днем, в субботу и воскресенье, которые готовились целой бригадой и велись одним или двумя журналистами с их авторскими комментариями и обобщениями. Опыты, честно говоря, были и удачными, и совсем никудышными. Они показали, что в таких передачах главное не столько подбор материалов, хотя и это очень важно, а личность журналиста-ведущего и умелая подача им фактов. Далеко не всегда радиожурналист с его комментариями оказывался интересен слушателям. Росла интенсивность информационного вешания — новости каждые 3—4 минуты. В эфире работал один человек — ведущий. Появились прямые включения корреспондентов из других городов и стран.

Голос живого эфира имел явные преимущества: ощущение сиюминутности, достоверности, что перекрывало возможные технические издержки. Постепенно научились и ведущие выходить из острых ситуаций при неполадках со связью. Все это лишь подчеркивало, что эфир живой, что новости рождаются в эту минуту. Главным в таком вещании, конечно же, была возможность прямого общения журналиста с радиослушателем. Появились в эфире личности, встреч с которыми уже ждали. У каждого журналиста была и своя манера, и любимые темы, и своя высота планки смелости в эфире. Ведь многие темы до этого времени вообще оставались запретными. Каждый затрагивал их в той степени, на которую решался.

Образ Маяка стал меняться. Постепенно он расстегивал пуговицы на государственном мундире, иногда снимал галстук. К сожалению, не обходилось и без издержек. Некоторые пошли дальше, допуская в эфире образ ведущего в пижаме и в рваных шлепанцах, да еще и под легким шофе. Но это уже те, кто любил в эфире больше всего себя.

Внутри самих панорам мы немало экспериментировали. Самым удачным, пожалуй, было использование сквозной темы на протяжении нескольких часов. Это были, как правило, самые гвоздевые материалы всей панорамы, имевшие наибольший резонанс у слушателей. Приведу один пример. В 1987 году были, без всякого объявления в печати, подняты цены на хлеб — на 20—30 процентов. При этом появились на прилавках новые сорта хлеба. Официально объяснялось это заботой о повышении качества хлеба, использованием новых технологий и ценных добавок. Но на практике почти повсеместно качество хлеба резко ухудшилось. Это я и решил сделать главной темой одной из первых панорам.

Примерно в 7.30 утра сказал слушателям, что мы обратимся сегодня к этой проблеме, предупредил, что скоро они услышат репортаж из московской булочной. И в начале девятого часа такой репортаж из булочной на проспекте Мира уже шел в эфир. В нем рассказывалось о том, какой хлеб привезли сюда сегодня. А хлеб был обычный для тех дней: комковатый, не полностью пропекшийся. Назывались конкретные заводы, откуда этот хлеб поступил, имена их руководителей. Звучали голоса возмущенных покупателей. Я обещал слушателям, что разговор этот будет продолжен. Соединились по телефону с Главным Управлением хлебопекарной промышленности Мосгорисполкома. Его начальник оправдывался в эфире уже вскоре после того, как прозвучал репортаж. А в промежутке мы успели рассказать, как обстоит ситуация с хлебом в других городах. Кстати, не везде она была столь тревожной.

В конце панорамы удалось сделать некоторые обобщения, суть которых сводилась к тому, что кое-где поторопились выполнить постановление о выпуске хлеба новых сортов, не подготовились к этому должным образом. Всем очень хотелось побыстрее перестроиться.

История имела любопытные последствия. К злополучной булочной весь день подъезжали черные Волги и даже Чайки с начальством. К теме этой активно подключились газеты. В троллейбусах еще несколько дней народ говорил: Маяк слышали? Про хлеб!

Благодарный отклик у слушателей нашли тематические панорамы. Проводили их в выходные дни, когда все больше времени уделяли радио и мало политических событий.

Шквал телефонных звонков и писем вызвала панорама, которую мы посвятили жизни людей во время Великой Отечественной войны. Она вышла в эфир 9 апреля 1995 года — за месяц до 50-летия Победы. В ней не было упоминаний о боевых действиях. Звучали воспоминания пожилых людей о том, как жили они в последний военный год. Как любили. Чему радовались. Что думали о предстоящей жизни после войны, какие читали книги и какие пели песни. Наши корреспонденты встречались с ними в разных городах и в самых неожиданных местах, вплоть до танцплощадки в Останкинском парке, где собираются по традиции ветераны. Такие блоки интервью, репортажей шли в начале и в конце каждого часа. И, конечно же, иллюстрировались замечательными мелодиями, которые звучали в 1945 году с пластинок в парках, в коммунальных квартирах, из тарелок репродукторов. Эти простые бесхитростные песни, исполнявшиеся звездами эстрады тех лет, и сейчас заставляют сжиматься сердце у тех, кто пережил эти годы, и у тех, кто знает о них только по кино и книгам.

Отклики слушателей на эту панораму продолжались полтора года. Пожилая слушательница позвонила мне и предложила в знак благодарности передать в редакцию свои военные награды. Было немало обращений слушателей и различных организаций с просьбой предоставить им запись этой программы. Возможно, идея подготовки подобных тематических передач в субботу и воскресенье найдет поддержку в будущем.

Ведущие на Маяке

Первыми ведущими панорам на Маяке были В. Безяев, О. Василенко, П. Каспаров, Н. Нейч. Первую регулярную панораму 2 марта 1987 года довелось вести мне с диктором Валентиной Лебедевой и комментатором-международником Олегом Блиновым. В бригаду, готовившую первый выпуск панорамы входили: главный выпускающий А. Жетвин, режиссер К. Доронин, редактор текстовой информации Е. Березовская. Заканчивали обычно перед полуночью, затем три часа неспокойного сна, а в четыре утра уже под окнами — машина. За час-полтора до начала панорамы нужно было быть в редакции, чтобы посмотреть ленты ТАСС, утренние газеты, настроить себя на эфир. В числе первых ведущих оказались не просто те, кто правильно выговаривал максимальное количество букв, но прошел определенную журналистскую школу, накопил запас знаний, на который мог всегда опереться, работая в эфире. Конечно, такая работа с чрезвычайным напряжением, в том числе и в ночные часы, требовала и определенной психологической устойчивости, физического здоровья, умения быстро сработаться с коллективом бригады — редактором информации, музыки, с режиссером. Этот микроколлектив редко оказывался постоянным надолго. Мы создавали новое радио, которое приходит в дом друзей, а не вещает им из репродуктора на площади.

Конечно, были и издержки: безапелляционный тон журналистов в эфире, когда каждое сообщение и собственные сентенции произносятся как непререкаемая истина, своего рода приговор последней инстанции. Порой именно деликатности не хватало у микрофона. Случалось, когда журналист, с интонацией вообще не свойственной ему при нормальном общении, начинал говорить не своим голосом, как бы играть роль ведущего. Получался дурной театр у микрофона с элементами деланой манерности. Фальшь чутко улавливается микрофоном, особенно в информационном вещании, и подрывает доверие к самим новостям. Голос человека у микрофона, его тембр, интонации должны, как минимум, не вызывать раздражения. Так же как в кино, на телевидении есть понятия кинотелегеничность, так же на радио существует радиофоничность. Наличие в голосе звуков определенной частоты, неоправданный темп речи, да и манера ее могут вызывать раздражение у слушателей. Работа ведущего радио — это прежде всего общение с конкретными людьми. Очень важно сразу же правильно представить себе образ человека, для которого работаешь. И общаться в эфире с ним, а не с многомиллионной аудиторией. В то же время нельзя допускать и лукавого неискреннего заигрывания с теми, кто у радиоприемников, стремления понравиться во что бы то ни стало, что всегда заметно и вызывает обратную реакцию. Самое важное — оставаться самим собой у микрофона. Слушатель должен верить, что тебе самому интересно то, что ты ему сообщаешь. И, конечно, надо, чтобы ведущий был сам хоть чуть интересен слушателям. Для этого и круг его интересов должен быть достаточно широк.

В общем-то профессионализм в эфире — это не какой-то богом данный талант, а большой труд, умение владеть всей гаммой журналистских приемов знаний технических возможностей радиоэфира, особенностей человеческой речи и ее восприятия и умения работать в экстремальных условиях в коллективе, и — брать ответственность на себя. Так бы я сформулировал некоторые качества, необходимые ведущему.

О наших дикторах

Уходит в историю профессия диктора. Наши знаменитые носители чистоты русского языка, грамотной речи постепенно стали искать другое применение своим навыкам. И те из нас, кому довелось работать рядом с ними, благодарны им за возможность учиться, наблюдать трепетный процесс работы со словом. Это был немного грустный, временами и болезненный, но естественный для эволюции радио процесс. Замечу, дикторы не входили в штат редакции. Это была отдельная группа, элита радио, работавшая на все программы. Бывало, остановит кто-нибудь из них деликатно в коридоре: Саша, ты что забыл: булошная — говорят в Москве.

Многие из наших дикторов имели звания заслуженных, народных артистов. Эти люди попадали к микрофону только в результате тщательного конкурсного отбора. Специальная служба следила на радио за меняющимися нормами орфоэпии. Занятия с дикторами проводили профессора с мировыми именами.

Не раз доводилось быть свидетелем тщательной работы над словом, над интонацией корифеев нашего вещания. Юрий Борисович Левитан имел обычай проверять разные варианты на окружающих — журналистах, техниках, операторах. Не считал зазорным советоваться и с тем, кто рядом оказался и со словарем. Я присутствовал на одной из его последних записей. Это был обычный приказ о салюте в связи с праздником одного из родов войск. Сотни раз записывал он подобное. Но и в этот раз народный артист СССР не погнушался сделать несколько дублей, собрать всех, кто оказался рядом и вместе обсудить, выбрать наиболее удачный.

Миллионы людей тогда учились правильно говорить, сверяя свою речь с радио. А дикторов старой школы, которые столько сделали для авторитета радио, надо назвать, когда мы отмечаем юбилей Маяка. Кроме Левитана, это Ольга Высоцкая, Валентина Соловьева, Владимир Герцык, Алексей Задачин, Эммануил Тобиаш, Владимир Балашов, Иван Матвеев, Лидия Черных, Евгения Гольдина, Надежда Оленина, Анна Лазученкова, Галина Когтева, Татьяна Лузкова, Людмила Кайгородова, Эвелина Шашкова, Георгий Шумаков. И более молодое поколение — Евгений Терновский, Галина Титова, Борис Федосеев, Ирина Ложкина, Фаина Лихачева, Лариса Гальперина (Олесова), Илья Прудовский, Андрей Хлебников, Валентина Лебедева, Владимир Самойлов, Сергей Кирсанов, Валентина Мокроусова, Виктор Мищенко, Василий Косолапое, Татьяна Корнилова. Фамилии эти вызывают в памяти свойственные им интонации: классически выверенные, всегда индивидуальные.

Музыка Маяка

Довольно долго у Маяка не было своих музыкальных редакторов. По очереди вахту несли те, кого выделяла музыкальная редакция радио. В главной музыкальной редакции все были приписаны к отделам — классика, эстрада, народная музыка. Из какого отдела вел редактор день на Маяке — такая музыка, естественно, и преобладала. Позже была выделена группа музыкальных редакторов, примерно 15 человек, работающих только на Маяк. Они переехали в Останкино с улицы Качалова и вот тогда уже по-настоящему влились в коллектив.

Практика музыкального вещания на Маяке с годами менялась. Поначалу перед музыкальными редакторами никто не ставил задачу давать новую информацию, связанную с миром музыки. Такие требования возникли только с появлением панорам.

Такой же строгой, как и в политическом вещании, была с первых дней Маяка музыкальная цензура. Но она имела свое отличие. Осуществлял ее не Главлит, а чиновники ЦК, Минкультуры и самого Гостелерадио и КГБ.

Отлучалась от эфира музыка, отдельные исполнители, естественно, не только по причинам художественного свойства. Достаточно было поспорить с кем-то из руководителей, дать неосторожное интервью. Забвению подвергались певцы и музыканты, уехавшие или только задумавшиеся о том, чтобы уехать за рубеж. Их список регулярно поставляли органы. Правда, к песням применялись и художественные критерии, как, например, к всенародно любимой ныне песне Д. Тухманова День Победы, в которой члены художественного совета увидели непозволительные фокстротные интонации. Тексты песен изучались буквально под микроскопом, нет ли намека, двойного смысла. В названии лирической песни А. Флярковского и Р. Рождественского Через море перекину мосты кем-то был усмотрен намек на попытку сближения с империализмом. Судьба ее была решена.

Сколько замечательных песен было запрещено в разное время для радио! Даже Подмосковные вечера, получившие мировую популярность, ставшие символом Маяка, попали под подозрение в замаскированной пошлой недосказанности: а рассвет уже все заметнее, ну, пожалуйста, будь добра... Вскоре после записи позывных Маяка в долгую опалу попал и ансамбль электромузыкальных инструментов, осуществивший эту запись. Чиновничье нравится — не нравится ломало судьбы, закрывало пути в эфир.

Конвульсии цензуры

Жесточайшая цензура была в традиции радио. С осени 1918 года выходил в эфир радиовестник Российского телеграфного агентства, передававший информацию для газет. Любопытен один из приказов по РОСТу: О достоверности информации. Есть в нем такие строки: В случае сознательно или несознательно допущенных ошибок сотрудник, виновный в них, будет немедленно увольняться, а дело передаваться в ВЧК.

При редакции всегда круглосуточно работал отдел Главлита, Политконтроль, как его еще называли. Цензоры, сменяя друг друга, вычитывали информационные выпуски с красным карандашом в руках. Руководствовались цензоры толстыми томами с грифом секретно, которые старались не открывать в присутствии посторонних. В этих томах — данные о запрещенных для печати сведениях. Они, безусловно, носили не только военно-оборонный, но и идеологический характер. В случае, когда цензор в чем-то сомневался, а такое бывало часто, требовалось письменное разрешение члена Коллегии министерства, руководителя ведомства, Института марксизма-ленинизма (если речь шла о некоторых фактах истории). Кроме того, существовала отдельно военная цензура, куда надо было возить для согласования почти все материалы по военной тематике. Тайны были не только государственные, но и ведомственные, доходившие до абсурда. Так Гидромет запрещал передавать по радио прогноз погоды более чем на семь суток. Предупреждать о сильном ветре можно было, но ни в коем случае не указывать его направление. Откуда ветер дует было тайной.

Когда на Маяке начались панорамы и в эфире появились ведущие с их экспромтами, в Главлит стали носить лишь отдельные материалы, вызывавшие сомнения. В 1991 году с принятием первого закона о печати, предварительная цензура официально перестала существовать. Впрочем, еще с периода хрущевской оттепели обсуждался вариант закона о средствах массовой информации, исключающий цензуру. Сохранилось любопытное высказывание М. Суслова на заседании Политбюро в конце 1968 года: В Чехословакии прошел ровно год от момента отмены цензуры до ввода наших танков в Прагу. Когда и чьи танки мы будем вводить в Москву? В итоге цензура была в этот период усилена, а слова М. Суслова оказались пророческими. Танки были введены в Москву в августе 1991 года, через три недели после того, как прекратила работу последняя группа Главлита.

Развал тоталитарного государства начался с потери им одной из главных функций: государственной тайны. К нам свобода от цензуры пришла вместе с панорамами. Впрочем, нужна была и смелость главных редакторов. И нам повезло на них в этот период.

Но не могу не заметить, что одновременно с понятием цензура уходило и нечто, не имеющее к нему отношения — редакторское искусство, без которого невозможен профессиональный продукт.

Наш микрофон на Красной площади

Репортажами с Красной площади редакция всегда гордилась. К ним допускались или самые опытные журналисты, или же члены партбюро. Надо признаться, что эти передачи, хоть и назывались прямыми репортажами, шли в основном в записи на пленку — так всем было спокойнее. Записывались и прямые включения с гостевых трибун и из колонн демонстрантов. Делалось это заранее во время генеральной репетиции, когда на площади шлифовался парад и физкультурная часть праздника. Фон подходил с прошлых праздников. Надо было только следить, чтобы не проскользнули в этот эфир Устаревшие лозунги.

Работа на площади всегда была напряженной. Возможны были любые неожиданности. И в мае, и в ноябре мог неожиданно повалить снег, отказывала связь с городами, с точками по ходу движения колонн. Естественно, предварительная запись была спокойней и для начальства. А эфир с Красной площади особенно внимательно слушали на Старой площади.

Перестройка не могла не отразиться и на этих парадных передачах. Новый главный редактор Э. Сорокин попросил меня возглавить подготовку этих передач, сформировать бригаду, которая смогла бы как-то показать и в этой традиционной передаче изменения в стране, связанные с начавшейся перестройкой Честно говоря, я был озадачен. Надо было налаживать связи с чиновниками горкома, решать массу организационных вопросов.

Первое принципиальное решение было — отказаться от предварительных записей, что повергло в некоторый шок неизменного режиссера этих трансляций К. Доронина, который опасался прежде всего элементарных технических срывов. Но некоторый предшествовавший опыт работы в прямом эфире убедил меня, что бояться таких накладок не надо. При любом сбое можно выйти из положения. Главное — не теряться, иметь запасные варианты.

Правда, без записи в такой передаче тоже не обойтись. И решение было принято такое: быть честным со слушателем — всё, что идет в записи, оговаривать, что это запись. Кстати, этот принцип позже стал для меня обязательным во всех передачах. Зачем водить слушателя за нос? Включаем город такой-то..., или У нашего микрофона..., или К нам в студию пришел... Честность не ущемляет достоинств эфира. А фальшь всегда вылезает наружу белыми нитками и подрывает доверие.

Пригласили мы на эту передачу тоже новых людей. Многие из них приехали из других городов. Это люди, которые стали заметны в общественной жизни именно в связи с перестройкой. Поэты, писатели были у нас не увешанные лауреатскими наградами, а молодые, острые на слово. О своем деде — старом большевике, отказавшемся от кремлевского пайка, что было в те дни ох как актуально, прочла стихи Любовь Воропаева. Юрий Поляков, наоборот, писал о молодежи. Только что были опубликованы его скандально нашумевшие повести об армии, о комсомоле. К нам пришел Тимур Абуладзе — режиссер фильма Покаяние и тогда еще мало кому известный академик, в последующем народный депутат Алексей Емельянов. Был и выбивавшийся тогда в лидеры московский либеральной интеллигенции Виталий Коротич — главный редактор Огонька. Впрочем, В. Коротич, как и многие, еще верил что дело Октября бесконечно, что КПСС изменит жизнь в стране.

Эти традиции — приглашать деятелей культуры - шли еще с 20—30-х годов, но, естественно, то, что теперь говорили с площади, не могло звучать ранее никогда.

Перенесли нашу работу из студии прямо на площадь. До минимума было сведено и участие в передаче дикторов. На их долю осталось лишь чтение стихов Но опять же на воздухе, среди людей их голоса зазвучали совсем по-другому. Довольно быстро мы пришли к тому, что в студии ГУМа остался лишь режиссер Костя Доронин. Поддежуривал на случай непредвиденных обстоятельств кто-либо из дикторов. Кстати, и режим на самой площади хоть и тоже был строг, но не так навязчив, как в студии ГУМа, забитого спецвойсками и санитарными бригадами. Здесь, в маленькой студии, за спиной ведущего почти вплотную всегда стоял человек из КГБ. Конечно, интересовался и тем, что мы говорили. Но главное было следить за нашими руками. Напротив, через стекло, были все руководители государства. Впрочем, наши опекуны из КГБ быстро заражались азартом прямого эфира. Даже старались чем-то помочь, хотя бы принести воды ведущему.

Упиваясь на Красной пощади открывшейся свободой, тогда мы и не понимали, какой может быть настоящая свобода в эфире. И так увлекались этим живым эфиром, что у Веры Щелкуновой, например, с трудом удавалось отобрать микрофон, когда она выходила уже за все рамки отведенного для нее времени.

Полеты с Генсеком

Настоящая политическая журналистика началась для меня с поездок с Генеральным секретарем ЦК КПСС М. Горбачевым по стране. Подобных поездок и столь многочисленных встреч с народом во времена Л. Брежнева не было. Так получалось, что ездили мы практически всегда с Людмилой Семиной. Оперативно готовившиеся в пути материалы доводили до эфира постоянно дежурившие в Москве редакторы, чаще других эту работу выполняла Вера Цуканова. Отовсюду, где это только было возможно, выходили в эфир напрямую.

За годы поездок (начались они в 1986 году) нам удалось отработать технологию выдачи оперативной информации. Мы за день-два до начала официальной поездки вылетали в начальный ее пункт. Это были Мурманск, Орел, Краснодар, Ставрополь, Таллин, Киев, Донецк, Вильнюс и другие города. Здесь, в местном телерадиокомитете, с нашими операторами изучали возможность передачи звуковых материалов со всех точек по пути следования Генсека. Служба координации в Москве обеспечивала круглосуточные каналы связи с пунктами по маршруту движения. Там, где не было другой возможности, задействовались радиорелейные линии. Связь для перегона радиорепортажей обычные телефонные каналы, но особо подготовленные — с более широким диапазоном частот практически не искажавшим звук.

Наша работа выглядела так: мы ехали в кортеже Генсека (это несколько десятков машин). В случае остановок для бесед с гражданами (а их было немало — неожиданных, прямо в какой-либо деревушке на шоссе), приходилось срочно выскакивать из машины и бежать с аппаратурой к месту стихийной встречи. Пока не сомкнулась толпа, нужно было оказаться как можно ближе, чтобы записать хотя бы фрагмент разговора. Тут же наговорить на пленку свой текст с рассказом о поездке в целом, о месте, где происходила встреча. Иногда в передачу удавалось включить интервью с кем-либо из жителей. Все это надо было сделать чисто, чтобы практически без монтажа выдавать в эфир. Одна из машин ГАИ, сопровождавшая кортеж, разворачивалась и с оператором, с только что записанной пленкой с включенным спецсигналом, мчалась к ближайшей точке, откуда возможен был перегон в Москву. Уже через 10—15 минут запись шла в эфир, для чего прерывалась обычная программа Маяка. Порой случалось так, что встреча на дороге еще не закончилась, а репортаж — уже в эфире, что поражало чиновников ЦК — организаторов поездки. Поэтому к Маяку, а следовательно и к нам, здесь относились с большим уважением.

Ельцин в Москве

В сентябре 1987 года М. Горбачев, увлекшись подготовкой доклада к 70-летию революции, надолго уединился на своей крымской даче. В это время конфликт Ельцина со старой гвардией Политбюро особенно обострился. Секретарь Московского горкома замахнулся на святое. Он настаивал на перестройке в самой партии. На октябрьском пленуме ЦК Б. Ельцин призывал всех участников пленума вернуться к ленинским нормам жизни, сетовал на падение авторитета партии. Пленум не поддержал Ельцина. Но новый московский лидер уже успел заработать авторитет. Его поездки на предприятия, прогулки в общественном транспорте, что вообще казалось немыслимым для партийной элиты, нашумевшая встреча с партийными пропагандистами страны, продолжавшаяся шесть часов, и, наконец, многочисленные заявления и действия по борьбе с привилегиями имели шумный успех. Напомню, это было время сплошных очередей за всем, талонов, карточек покупателя, продуктовых заказов, коллективных поездок в Москву за продуктами из прилегающих областей.

Пресса, телевидение и радио, особенно московские, охотно рассказывали об экстравагантных поездках Ельцина по городу, о борьбе со спецмагазинами и спецбуфетами и распределителями для элиты. Помню, приезжал Ельцин и в Останкино для встречи с журналистами и из записки, переданной из зала, узнал, что здесь по-прежнему работает спецбуфет для руководства. Он посчитал себя обманутым и публично принимал извинения от руководства Гостелерадио. Буфет тут же закрылся. После отставки Ельцина в конце того же года он был восстановлен. Таких примеров, слухи о которых ходили по всему городу, было множество.

С конца 1987 года имя Ельцина надолго исчезло из прессы. Лишь в хронике появилось сообщение о его назначении первым заместителем Председателя Госстроя СССР. М. Горбачев оставлял своего противника на поверхности. Помощник Ельцина Л. Суханов считал это одним из проявлений фантастической интуиции Михаила Сергеевича: Кажется, он терпел неудобного Ельцина лишь для того, чтобы в один прекрасный день и час тот подал ему руку и вытащил из ямы, кишащей крокодилами.

Не покидала меня тогда мысль взять интервью у Бориса Николаевича. В один из дней работы сессии в конце 1988 года, когда депутаты чинно ходили по ковровой дорожке Георгиевского зала по кругу против часовой стрелки (такова была традиция), я в перерыве между заседаниями подошел к Ельцину с такой просьбой. В принципе он не возражал, но сказал, что, может быть, это сделать когда-нибудь позже. В это время в ЦК КПСС на него уже активно собирали компромат в связи с его высказываниями. Впрочем, я не настаивал — не было никакой уверенности, что это удастся выдать в эфир. Тогда я попросил Бориса Николаевича сфотографироваться на память с журналистами Маяка. Работали мы в тот день вместе с Л. Сёминой, О. Василенко, И. Зориным. К нам присоединился В. Степанюк — парламентский корреспондент программы Время. Под взглядами сотрудников КГБ, отслеживавшими каждый шаг Ельцина, был сделан этот снимок в Георгиевском зале. В день открытия Первого съезда народных депутатов СССР я подарил экземпляр фотографии Борису Николаевичу. А он надписал мой экземпляр: Спасибо Маяку и Последним известиям. В память о встрече. Б. Ельцин. 25 мая 1989 года.

Майское утро. Съезд.

Вспоминать события 1989—1990 годов и радостно, и щемяще больно. До сих пор трудно давать оценку тому, что происходило в поворотное время для истории огромной страны.

Одна из кульминаций приходится на 25 мая 1989 года. Этот день оказался и звездным днем для Маяка. Никогда у нас не было до этого, и уже не будет позже, столько слушателей, как в то майское утро.

Во Дворец съездов, в нашу кремлевскую студию я шел задолго до открытия съезда. В Кремле всегда прекрасно, а весной особенно. Природа на склонах Кремлевского холма, обращенных на юг, просыпается раньше. И к концу мая когда отцвели уже крокусы среди зеленых газонов и расплескались красно-желтые и пестрые тюльпаны, пьянит сирень, всё в Кремлевском парке кажется кусочком земного рая. Специально шёл не самой ближней дорогой к Дворцу съездов — от Спасских ворот по Кремлевскому парку, чтобы немного собраться с мыслями, взглянуть сверху на умытое весенним дождем Замоскворечье за сверкающей рекой.

Те, кто приходили в Кремль в ранний час, если везло, могли видеть удивительное зрелище. Солдат Кремлевского полка выносил на середину площади охотничьего сокола — разгонять голубей, ворон. Но заглядываться на это времени не было. Запахи и краски весны, да и соколиная охота очень соответствовали тому, что ждало всех в этот день. Были у меня и особые причины для волнений. Предстояло в радиоэфире вести прямую трансляцию первого съездовского заседания из Кремля, в ходе которого, мы верили, изменится судьба огромной страны. Накануне вечером руководство радиовещания, посовещавшись, приняло два важных для меня решения. Прямую трансляцию важного государственного мероприятия будет открывать не диктор, а журналист, и буду это делать я.

Радио всегда начинало подобные торжественные трансляции за несколько минут до официального открытия. Звучали позывные: мелодия Широка страна моя родная... Диктор объявлял о том, что работают все радиостанции Советского Союза, что через несколько минут мы начнем прямую трансляцию и так далее. Затем при появлении членов президиума режиссер выводил в эфир микрофоны на столе президиума, на трибуне. И лишь по окончании трансляции оставалось признать традиционно: Вы слушали... В этот раз директор Дирекции программ радио А. Ахтырский и главный редактор Маяка и Последних известий А. Болгарев решили, что в студии должен быть журналист. И он не только прочтет заранее подготовленную шапку открытия трансляции, но и будет по ходу комментировать, пояснять, что происходит в зале. Хотя, как это будет происходить, никто представить не мог. Телевидение в таких случаях просто показывает зал и этого достаточно. А радио должно что-то пояснять. Рядом со мной на всякий случай дежурил один из опытнейших дикторов Евгений Терновский.

До начала заседания нужно было запастись какими-то дополнительными сведениями, впечатлениями, чтобы было о чем сказать в эфире. Конечно, некоторая статистика о депутатах у меня была. Со многими успел познакомиться во время регистрации, других вообще знал уже давно по съездам партии. Я работал на них, начиная с 70-х годов. Оказалось много знакомых в литовской делегации. Незадолго до этого я в командировке в Литве побывал в штаб-квартире Саюдиса в Каунасе. Активисты этой организации были выбраны депутатами съезда. Живыми штрихами и впечатлениями можно было запастись и в кулуарах в последние минуты перед открытием.

Страна должна была во всех деталях знать, как ведут себя те, кому она поручила выбирать судьбу. Обнадеживало, что среди депутатов, с которыми я уже пообщался, было немало людей вполне самостоятельных, которым не надо было писать тексты выступлений, которые не позволят управлять собой. Знали мы, что на съезд попали и откровенные бунтари, уже на предвыборных митингах проявившие себя как хорошие лидеры. Многие оставались в тени, но им еще предстояло сделать выбор.

Среди делегатов был и Борис Ельцин, победивший с поразительным перевесом в выборной борьбе. В его округе было выдвинуто 32 кандидата и среди них — народная артистка СССР Людмила Зыкина.

Хотя съезд тщательно готовился на Старой площади, можно было ждать любых неожиданностей. Сделать на этот раз какие-либо традиционные журналистские заготовки было сложно. Я ждал, что будет немало экспромтов. Но что их будет столько!

Удивительно, но волнение обычно исчезает с той минуты, когда зажигается красное табло в студии микрофон включен. Всё вначале шло гладко. Я старался торжественно повторять, что через несколько минут Всесоюзное радио и Центральное телевидение начнут.... На телевизионных экранах в это время появлялась заставка с видом Кремля, а затем уже живая картинка зала заседаний съезда. Рассказывал в эфире, как выглядит зал, президиум на сцене, напомнил, кто избран депутатами, кто по Конституции должен открыть съезд. Всё — по плану.

И вот в президиуме — Председатель Центральной избирательной комиссии В. Орлов. Вступительное слово. Дежурные фразы о составе депутатского корпуса, о роли съезда в перестройке, об итогах выборов, которые продвинули наше общество вперед по пути, намеченному XXVIII съездом партии... Более мощного общенародного референдума в пользу Коммунистической партии, её курса на обновление у нас еще не было. Обновления действительно все ждали в первую очередь, от партии. Из более чем двух тысяч делегатов может быть единицы могли допустить серьезные изменения в стране, без участия КПСС.

Когда представился случай, я не удержался сообщить слушателям, как единство партии с народом выглядело в зале, на практике. Партийные лидеры, члены Политбюро, секретари ЦК сидели, как и раньше, отдельно от основной массы делегатов. Появлялись они в зале из помещения за сценой. Это были как бы боги с небес. Там же проводили и перерывы. Охрана не допускала общения с ними не только журналистов, но и самих депутатов. В редких случаях кто-либо из руководителей партии выходил в фойе, в народ. Заранее предупреждалось телевидение. Охрана оттесняла толпу. И у телезрителей выпусков новостей должно было складываться впечатление, что в перерывах съезда партийные вожди, как и все, гуляют, беседуют в фойе. Таковы были тогда на четвертом году перестройки партийные нравы.

Съезд объявлен открытым. И вот здесь произошло то, что, может быть, задало стиль всей дальнейшей работе. На трибуну врывается депутат Вилен Толпежников — врач из Риги: Прежде, чем мы начнем свое заседание, я прошу почтить память погибших в Тбилиси. Все встают, минута молчания. А Толпежников: Депутатский запрос — назвать имена тех, кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в Тбилиси 9 апреля. Председательствующий, делая вид, что ничего не произошло, начинает формировать президиум съезда: Горбачев, его зам по Верховному Совету Лукьянов и представители от каждой союзной республики по принципу — одна доярка, один инженер, один рабочий, один ученый и так далее. Но сценарий поломан. Все уже ждали, произойдет еще что-то. И действительно на трибуну поднялся А. Сахаров: Наш съезд не может начинаться с выборов. Это превратит его в съезд выборщиков... Главу государства и Верховного Совета нельзя выбирать до дискуссии о том, какой должна быть страна. Дальше Гавриил Попов, выступая от группы московских депутатов, ядра будущей межрегиональной депутатской группы, подбрасывает еще одну крамольную мысль: число кандидатов в будущий Верховный Совет должно превышать число мест. Все догадывались, что стоит за этим. Многие партийные функционеры получали шанс не пройти в Верховный Совет, что расценивалось тогда как конец политической карьеры. Ведь до сих пор на съезд они проходили по коллективным спискам, избегая конкуренции. И это стало началом борьбы. Верхушка партии пыталась избежать любых альтернативных голосований. Это был шанс поражения. Пришлось создавать представительную счётную комиссию, которая вела подсчёт отдельно в каждом секторе зала, суммировала результаты и оглашала. Насколько к этому оказались не готовы, свидетельствует такой факт: на столе у председателя комиссии, академика математики, были обыкновенные бухгалтерские счеты с косточками. На каждое голосование уходило 10, а то и 20 минут. Электронная система появилась в зале лишь на втором съезде.

И вот здесь-то настало время активной роли комментатора в студии. Нужно было заполнять эти гигантские паузы, описывать сам процесс голосования было недостаточно. Надо было и анализировать, и сопоставлять. Это было начало настоящей парламентской радиожурналистики.

Доработать до перерыва стоило громадного напряжения. Говорить в микрофон требовалось подолгу, и твои слова действительно ловила вся страна. Все, кто не мог в этот час смотреть телевизор, слушал радио. Трансляция велась всеми радиостанциями. Приемники были включены в каждой машине, и вокруг них на улице собирались толпы людей, слушали в магазинах, на вокзалах, в парикмахерских, на рабочих местах, даже в тюрьмах. Кстати, в последующие дни в магазинах были распроданы все транзисторные приемники. Трансляции съезда стали настоящим театром у микрофона.

В Кремле разворачивались действия с непредсказуемой драматургией, с последствиями, важными для каждого гражданина, — от Сахалина до Калининграда. Всех интересовали не только выступления на съезде, но и мельчайшие подробности вокруг него, мнения и дискуссии в кулуарах, где мысли высказывались еще смелее. Для журналистов открывался необычайный простор. В студии, откуда велась трансляция, меня сменяли Игорь Зорин, Вера Щелкунова, Ольга Василенко. А вся остальная наша бригада — это 8—10 человек журналистов и столько же техников-операторов готовили материалы для экстренных выпусков новостей, Дневника съезда. Они шли в эфир в перерыве между заседаниями, после его окончания. И нам, помимо трансляций, удавалось предоставлять слово в эфире 50—60 депутатам ежедневно. Работа с ними была не менее интересна.

Удивительно уживалось в Кремле и старое, и новое. Проводила в перерывах и в гостинице после заседаний острые дискуссии зарождавшаяся межрегиональная депутатская группа, а рядом, под присмотром партийных секретарей заседали депутаты от территорий, областей, республик. Им давали установку — как голосовать. Одновременно формировались депутатские группы по профессиям. Всё это была живая парламентская жизнь, какой раньше мы не знали. Газета Нью-Йорк таймс писала в эти дни, что с помощью прямых трансляций состоялось мгновенное приобщение миллионов людей к той новой политической жизни, которая торжествует в стране. Для каждого из журналистов, кто работал тогда в Кремле, а через парламентскую бригаду прошло более 30 человек, такая работа стала не только отличной журналистикой, но и политической школой. Политика делалась публично на глазах. Мы имели возможность общения с главными ее фигурами тех дней. В основном в нашу деятельность парламентско-журналистскую в 1989—1990 годах, пока власть не отошла от шока, никто особо не вмешивался. Но внутренний цензор всё же сидел в нас. И самые радикальные высказывания давать в эфир решались не всегда. Может быть, поэтому ни разу в 1989 году не прозвучало у нас интервью А.Д. Сахарова. Была и еще одна важная причина. Андрей Дмитриевич не был хорошим оратором. От этого проигрывали его выступления с кремлевской трибуны. Из-за этого его крайне сложно было пригласить в прямой эфир. Но всё, что связано было с деятельностью Андрея Дмитриевича, шло в эфир без промедления. Мы возмущались и всеми попытками Горбачева прервать его выступление, и захлопыванием его на трибуне делегатами, торопившимися проголосовать и разъехаться по домам.

Академик Сахаров

В дни работы Первого и Второго съездов на нашем политическом небосклоне зажглось немало новых звезд. Самой яркой был Андрей Дмитриевич. За ним была его удивительная человеческая судьба, которой он уже доказал, что двух правд для него не может быть. Никто в демократическом лагере не пользовался таким авторитетом, как он. Теперь, когда кто-то говорит о принципиальности, политической честности, о чем, впрочем, в наши дни говорить можно лишь с иронией, я вспоминаю Андрея Дмитриевича. Б. Ельцин в это время оказался как бы в тени. Ни с одной созидательной идеей он к тому времени еще не выступил, кроме предложений обновлять КПСС. Более того, в межрегиональной депутатской группе остро обсуждалось, может ли Ельцин, с его политическим багажом, представлять руководство группы. М. Горбачев уже стремительно терял авторитет, поскольку для многих было ясно, что за его новаторством ничего конструктивного не стоит.

С Андреем Дмитриевичем Сахаровым почти не пришлось общаться. Я видел его на встречах депутатской межрегиональной группы, наблюдал, как на Первом и на Втором съездах горько переживал он отсутствие единства у своих сторонников. Слишком много людей в межрегиональной депутатской группе претендовали на лидерство, и из-за этого депутаты, объединившиеся вокруг Сахарова, не могли прийти долго к согласию. Расходились после встреч, будто бы договорившись, что-то доработать в тексте. Но на следующий день появлялся совсем новый альтернативный проект, и всё приходилось начинать сначала. Я замечал, как врожденная интеллигентность Сахарова, его гипертрофированная приверженность демократическим нормам мешали ему даже в самые критические моменты твердо прерывать споры и ставить на голосование вариант решения. Такую же острую дискуссию я наблюдал за несколько часов до его смерти.

Вне всякого сомнения, Сахарова окружение Горбачева боялось тогда больше, чем Ельцина. Он мог стать символом для сплочения демократических сил. Сахаров первым предложил ввести на съезде поименное голосование, его резко оборвал при этом Горбачев и с нескрываемым раздражением делал это многократно. Сахаров, не отрицая заслуг Горбачева, впервые произнес крамольную мысль, что кандидатов и на пост главы государства может быть несколько. А уж когда на Втором съезде Сахаров замахнулся на святое — на шестую статью Конституции, утверждающую главенство в государстве КПСС, Горбачев с трудом владел собой и просто отключил микрофон. Это оказалось последним выступлением Андрея Дмитриевича. Кстати, буквально через три месяца, после многочисленных митингов в Москве, Горбачев вдруг сам выступил инициатором отмены шестой статьи.

Со смертью Сахарова демократическое движение начало перерождаться. Через полгода от межрегиональной депутатской группы, которая сплотилась вокруг него, при перерегистрации осталась лишь половина. Многих продвинутых демократов объединяло не видение будущего, а амбициозность. Сахаров был по-настоящему честен в политике, но всегда оставался в этой политике романтиком-дилетантом.

Нашей парламентской бригаде довелось рассказывать и о похоронах Андрея Дмитриевича в морозный декабрьский день 1989 года. Останься жить этот ученый, мыслитель и гуманист, может быть, судьба страны, совестью которой он был, сложилась бы иначе.

О смерти мы узнали рано утром от депутатов. Еще до того, как съезд в начале заседания почтил память, были готовы интервью с близкими ему людьми с теми, кто постоянно общался с Андреем Дмитриевичем. Журналисты, работавшие в Кремле, написали заявление руководству Останкино с просьбой свои недельные гонорары перевести на счет строительства памятника Андрея Дмитриевича. Партийное начальство восприняло это как вызов. Деньги у нас вычли, но никуда так и не перевели. Забегая вперед, замечу, что романтика революции вскоре кончилась. Партия и КГБ отходили от потрясений. После августовского путча борьба развернулась лишь вокруг денег и власти. Власть оказалась и главной идеей первого президента России, многие этого, впрочем и ожидали. Стали казаться невероятными времена, когда глава государства ездил на работу в Кремль на москвиче зятя, летал по стране на обычном рейсовом самолете. Люди, оказавшись вблизи, все чаще видели его колеблющимся не только в переносном, но и в прямом смысле. Что касается дележа благ материальных, то всё разворачивалось на глазах страны. Не гнушались ни чем. Я наблюдал, как из Кремля во время последних заседаний Союзного парламента несли всё, что можно было поднять: телефонные аппараты, посуду, даже шторы. Пострадало и имущество нашего корпункта. Через несколько месяцев пришла очередь заводов и месторождений. Честные люди, задержавшиеся в политике, стали казаться при власти белыми воронами. Большинство из них без борьбы оставили эту власть. Но многие депутаты остались укушенными желанием власти.

Наша парламентская бригада

Эта парламентская бригада — тоже явление для того времени новое в советской радиожурналистике. В её постоянный костяк входили Ольга Василенко, Марина Новицкая, Людмила Сёмина, Андрей Никифоров, Вера Щелкунова. До ухода на Радио России работал с нами и Игорь Зорин. Почти у всех из нас и раньше был опыт работы на сессиях Верховного Совета. Но то была совсем другая работа. Журналисты, которых я назвал, составили остов парламентской группы в результате естественного отбора именно потому, что доказали способность к такой работе. Ведь кроме них еще, по крайней мере, два десятка человек в разное время подключались к ней. Но осознать, что это уже другая жизнь, другой парламент, смогли не все. Не все выдержали и напряжения: несколько ответственнейших прямых эфиров в день, дежурства по подготовке Парламентского дневника, которые тоже требовали многочасового непрерывного внимания. Помимо всего необходимо было читать огромное количество материалов съезда, стенограмм, прессу о съезде.

Чтобы лучше осмыслить всё происходящее, я и коллеги после заседаний ночью вновь смотрели по телевидению их в записи. Иногда на сон оставалось два-три часа. Выходя в те дни к микрофону, надо было преодолевать и генетический страх, сидевший в каждом. Позже это аукнулось инфарктами, инсультами. Голова кружилась от нарастающих событий. С трибуны съезда зачастую звучало то за что перед самым съездом можно было угодить в лучшем случае в психушку. В Кремле у нас было несколько точек работы, в зависимости от того, где проходило заседание. В зале Кремлевского дворца съездов две студии. Центральная -откуда в эфир выходил комментатор во время заседаний, располагалась в глубине зала напротив сцены. И так называемая правая аппаратная, очень тесная, но с прекрасным обзором всего зала и сцены, обжитая нами, откуда, сменяя друг друга, выходили в эфир репортеры, где сразу на нескольких магнитофонах готовились передачи, и в уголке стучала под диктовку машинистка. Временами здесь было так жарко от всеобщей суеты и включенной техники, что вид мы обретали не парламентский — приходилось снимать с себя всё, что только можно.

С профессиональной виртуозностью работали наши опытные операторы и техники, которые находили возможность, выходить в эфир в невероятных, казалось бы, ситуациях. Техническое обслуживание всех трансляций и журналистской работы осуществляло подразделение Государственного дома радиовещания и звукозаписи. Ныне это фирма Звук. Экономя эфирное время, мы тогда редко называли в эфире своих помощников, способных монтировать, готовить к эфиру пленку буквально на ходу, на ускоренной перемотке, когда слова сливаются в один монотонный звуковой сигнал. Во многом благодаря им, их умению преодолевать любые барьеры и козни охраны, Маяку на первом и на последующих съездах удавалось быть в эфире первым. Имена некоторых из них я назову: Владимир Афанасьев, Сергей Винокуров, Валентин Дмитриев, Петр Норовлев, Анатолий Онищук, Анатолий Хвалей, Виктор Хромов, Анатолий Шевяков, Александр Шеин. Микрофоны прямого эфира удавалось устанавливать в разных точках и в фойе Кремлевского дворца. Встречи депутатам мы назначали под большой пальмой в Гербовом зале.

Российские съезды позже работали в старинном парадном Большом Кремлевском дворце. В Георгиевском зале, в дальнем его уголке у старого камина с часами, у нас тоже была развернута студия. Затем мы переехали в Святые сени, перед Грановитой палатой. Был у нас корреспондентский пункт и в фойе 14 корпуса Кремля. Это бывший Кремлевский театр у Спасских ворот. Там работал в 1989—1991 годах Верховный Совет СССР. Комитеты и комиссии Верховного Совета заседали в двух зданиях на Калининском проспекте, и отсюда в любую минуту мы могли выйти в эфир. Российский Верховный Совет до октябрьских событий 1993 года работал в Белом доме — ныне печально известном здании на Красной Пресне. Наши студии часто становились депутатским мини-клубом. Сюда любили приходить и без приглашений, поспорить, да и немного отдохнуть. За происходящим в зале можно было следить и у нас по монитору. И мы гордились, что помогли полнее реализовать себя многим известным ныне политикам. В центре внимания на первом съезде были Г. Попов, Ю. Афанасьев, А. Собчак, А. Оболенский, Ю. Белозерцев, А. Емельянов, Ю. Корякин, М. Бочаров, А. Казанник.

Женщины из нашей журналистской бригады просто бледнели от тревожного волнения каждый раз, когда на трибуну поднимался майор из Вологды Владимир Лопатин. Его выступления против порядков в армии, против задубевшей и разъевшейся армейской верхушки имели огромный резонанс в стране. А отпаивали его чаем после скандальных речей и старались как-то поддержать мы, в нашей маленькой студии.

Постепенно вырабатывались и специфические журналистские приемы работы в парламенте, которых раньше и не могло быть. Росархив с документальными записями. И, работая над репортажем, мы могли уже давать не только высказывания сегодняшнего дня, но и то, что говорил этот депутат месяц, год назад. Контраст иногда был разительным, жизнь быстро менялась.

Естественно, у Маяка были не только друзья в парламенте. Многим хотелось, чтобы отдельные события, высказывания депутатов, их выбор при голосовании не выходили за рамки зала. Ведь следовала реакция избирателей. Не раз программы Маяка становились предметом обсуждения на заседаниях съездов и сессий. Голосовались даже предложения о лишении аккредитации членов нашей бригады. Они не находили поддержки. Социологическая служба VII съезда народных депутатов РСФСР провела опрос народных избранников. Работа Маяка в ряду всех крупных электронных средств массовой информации и газет была признана наиболее объективной и профессиональной. Такую оценку были вынуждены дать нашей парламентской бригаде люди, имевшие в тот период немало политических претензий ко мне и моим коллегам. Сорок процентов опрошенных депутатов поставили Маяку оценку вполне объективно. Лишь семь процентов отмечали необъективность Маяка. У Российского телевидения соответственно 20 и 35 процентов.

По воскресеньям, отдыхая от кремлевских залов, учились новому делу: вести репортажи с митингов и на глаз определять их численность. Расчет — три человека на квадратный метр. И редко уступали в оценке профессионалам.

В парламентской группе собрались в основном женщины с очень непростыми характерами, все личности со сложившейся индивидуальной манерой работы в эфире. Здесь же нужно было, сохраняя индивидуальность, работать, как единое целое. И к моему удивлению, за всё время нашей работы не было ни одного конфликта, хотя перестраивать пришлось многое. Нам разрешили даже изменить привычную форму оплаты. Мы не получали индивидуально гонорар за подготовленные репортажи, а на всю бригаду за всю выполненную работу, и сами эти суммы распределяли. Сами составляли графики своей работы, учитывая интересы и возможности каждого. Появилась очень важная атмосфера взаимопомощи. И время появилось, чтобы вместе собираться в гостях друг у друга. Работа в бригаде была не только важной для эфира, но и отличной профессиональной школой. Мы вполне могли уже, при некоторой организационной поддержке, производить собственную продукцию для других редакций, работать на уровне информационного агентства. И спрос на это был. В этот период Маяк незыблемо первым передавал все новости. И зарубежные информационные агентства в сообщениях почти ежедневно ссылались на Маяк, называя его Радио Москвы. Правда, была у нас одна привилегия. Нам было дано право, без согласований с руководством, прерывать для экстренных включений из Кремля любые программы, в том числе и записанные на пленку. При умелой работе это ставило Маяк вне конкуренции по оперативности.

Я знаю, что мои коллеги, которые прошли эту школу коллективной работы в нашей парламентской бригаде, с удовольствием вспоминают о ней. Не только время было удивительным, но и работа захватывающей, что бывает, может быть, раз в жизни. Мы не учили друг друга политике, а каждый показывал, что умел у микрофона. А главным координатором бригады была, как писал тогда о нас журнал Телевидение и радиовещание (1990, № 12), — собственная гражданская совесть. Мои друзья по парламентской бригаде позже не раз подчеркивали, что именно коллективная работа удерживала их в политической журналистике от компромиссов, за которые потом было бы стыдно. Под каждым материалом стояла подпись Бригада. Вместе и легче было преодолевать страх. Это тоже было.

Открывали мы для себя новую по тем временам журналистику, где было место мнениям, отличным от официальных. Учились работать на грани риска. В этих условиях, часто экстремальных, обострилось и чувство журналистской солидарности. Журналисты разных изданий старались поддержать коллег, попавших под партийный пресс. Когда со временем под репрессии попала и наша бригада (наши выступления не раз в 1990—1991 годах обсуждались на заседаниях Политбюро), друзья-газетчики немало для нас сделали своими публикациями.

В парламентской прессе наша группа была неким центром притяжения. Вокруг нас собирались журналисты послушать, о чем мы говорим в эфире, и поспорить. Иногда мы уставали от обилия людей вокруг нашего корпункта, но это было своего рода и признание. Парламентская группа Маяка составила позже костяк профессиональной Гильдии парламентских журналистов.

Новые друзья Маяка

В такой обстановке шла подготовка к Первому съезду народных депутатов России. Добавьте сюда еще дебош группы Память в ЦДЛ, образование демократической платформы в КПСС — по существу раскола в партии. Развернувшаяся кампания против кооператоров (вспомните дело АНТ), ликвидация Варшавского договора. Всё это и многое другое страна пережила только за полгода.

Совершенно иным было уже год спустя на первом российском съезде соотношение коммунистов-консерваторов и демократов-реформаторов — почти поровну. Оно незначительно колебалось, и это только добавляло остроты в политической борьбе, азарта в журналистской работе. Решения съезда становились всё более непредсказуемыми. А значит, всё больше людей ждали наших прямых включений, наших комментариев в эфире. Съезд открылся 16 мая 1990 года в Большом Кремлевском дворце и длился до 24 июня. Это был самый продолжительный из всех съездов, прошедший в упорной борьбе, чаша весов которой то замирала в равновесии, то медленно клонилась в какую-нибудь сторону. В ходе его полностью поменялась вся политическая структура России.

Пик событий — выборы Председателя Верховного Совета — главы нового уже государства. Съезд к этому времени работал две недели. Примерно ясен был расклад сил. Депутаты размежевались поровну. И коммунисты (их тогда называли правыми) ясно чувствовали реальность поражения, а демократы (левые) впервые, может быть, уловили пьянящий ветерок победы.

Туров было несколько. Никто не мог набрать половины голосов плюс один, необходимых по Конституции для избрания. Накануне третьего, решающего тура, всех правых собирают вечером на Старой площади для инструктажа. Об этом становится известно средствам массовой информации. Утром перед решающим голосованием улицы и площади от гостиницы Россия до Кремля превратились в сплошной митинг. Депутаты шли сквозь живой коридор. Кругом плакаты в поддержку Ельцина. Тысячи телеграмм ждали депутатов уже в самом Кремле. Страна была на грани серьезных событий.

Как известно, с перевесом в один голос победу тогда одержал Б. Ельцин. Мы, как всегда, первыми смогли сообщить об этом, причем до официального объявления результатов. В те минуты, когда Счетная комиссия выходила из Грановитой палаты, где проходило её заседание, и направлялась в зал Большого Кремлевского дворца, кто-нибудь из десятков её членов жестом или по-иному обязательно разглашал этот секрет. А мы бежали к микрофону сообщить предварительные сведения о голосовании. Они всегда подтверждались через несколько минут официально уже на заседании съезда.

У меня сложились очень добрые отношения с депутатом, избранным председателем этой комиссии, врачом, профессором из Ростова-на-Дону Юрием Сергеевичем Сидоренко и с его друзьями-депутатами, летчиком из Ростова Евгением Тарасовым и москвичом, преподавателем вуза Михаилом Челноковым. В моей библиотеке несколько книжек Юрия Сергеевича с трогательными надписями. На титуле одной из них — Своевременные мысли о российском парламенте — он написал Дорогому нашему сердцу человеку — Александру Ильичу! Доброму и порядочному человеку, который первый вывел нас на Маяк, дал нам голос.

От Юрия Сергеевича я много узнал любопытного о самом голосовании. Ведь если то, что происходило на съезде, можно назвать остросюжетной драмой, то ход событий в самой комиссии — драмой в квадрате. Как человек исключительно пунктуальный, по врачебной специальности он хирург, Юрий Сергеевич предусмотрел все тонкости в работе комиссии: в печатании бюллетеней, в их раздаче, в ходе голосования и подсчете, чтобы избежать любых возможных нареканий. Счетная комиссия всегда заседала в Грановитой палате, в самом центре Кремля. Здесь, как и сотни лет назад, решалась главная проблема — власти. После голосования урны не вытряхивались целиком на стол, как мы это часто видим в телевизионной хронике, а каждый бюллетень вынимался отдельно и демонстрировался всей комиссии. Это исключало возможность фальсификаций которых, как мы знаем, было немало на всяких выборах, в том числе и в Кремле. И вот урны занесены в Грановитую палату. Их десять. В бюллетенях три фамилии. Кандидатуры А. Власова и В. Цоя реально не могли претендовать на победу. Все, кто голосовал за них, голосовали против Ельцина. Но не набери он и в этот раз победных голосов, речь шла бы уже о полной смене кандидатур, чего, собственно, и добивались оппоненты. Открывают одну, вторую, третью урну ...девятую — предпоследнюю. Ельцин, хотя и набирает голосов больше других но далеко недостаточно для победы. Для того чтобы выиграть, набрать 531 голос именно столько надо по Конституции, в последней урне бюллетеней должно оказаться в два раза больше, чем в каждой из предыдущих. И при этом почти все за Ельцина. Такая возможность кажется невероятной! Но именно так и произошло. И у Юрия Сергеевича тому были объяснения. Эта последняя урна стояла недалеко от телевизионных камер, и многие сторонники Ельцина демонстрировали бюллетень операторам перед тем, как опустить его. Итак, 534 голоса — за. Победа! Но Счетная комиссия попадает в ловушку. Ведь выбраны на съезд действительно тысяча шестьдесят человек, но вообще-то число депутатов по Конституции тысяча шестьдесят восемь. Строго юридически именно эта цифра должна быть точкой отсчета. А тогда недобор в один голос.

И вот Счетной комиссии приходится вернуться к одному бюллетеню, оставленному для особого рассмотрения. Мне показывал его позже Юрий Сергеевич. В нем фамилии Власова, Цоя, имена и отчества жирно вычеркнуты. На фамилии Ельцина тоненькая линия проходит по первым двум буквам и прерывается. Ощущение, что человек ошибся и тут же исправил ошибку, еще раз жирно зачеркнув другие фамилии. Теперь внутри комиссии голосование по этому бюллетеню, считать ли его действительным. Члены комиссии разделяются поровну. Юрий Сергеевич сыграл решающую роль. Как председатель комиссии, по существующей практике, в спорных случаях он имел право второго дополнительного голоса и отдал его за признание бюллетеня в пользу Ельцина. И этот бюллетень и голос Ю. Сидоренко позволили Ельцину стать главой государства.

Через несколько минут интервью Бориса Николаевича звучало в эфире Маяка. Его взял Юрий Короткое. Это было первое интервью нового главы России.

Александр Рувинский

Хватит вещать

Шли бои. Крупные сражения разворачивались на летучках и спецсовещаниях у главного. Мелкие позиционные стычки вспыхивали в рабочих комнатах, барах и коридорах.

В боях рождалась ПАНОРАМА.

То есть она уже однажды родилась, но как-то, видимо, преждевременно, и быстро зачахла, состарилась и усохла до состояния бессмертника. Существовала, но не жила. И даже имени своего не имела. Хотя ведь тоже в свое время ломала асфальт.

На излете шестидесятых годов кто-то привел в редакцию Володьку Олейниченко (тогда всех приводили, никто не мог так вот взять и прийти). Но его-то привели как раз с умыслом, на место хорошего начальника, только чтобы чуть-чуть покрутился, попривык, пообкатался на других ролях. Однако что-то взыграло в Гюне, нашем всегдашнем первом заме главного — отечественном, но не худшем, варианте Жана Габена. И Гюне посадил Олейниченко младшим редактором: подай, принеси, поди прочь.

Ничего. Стерпел. Характер легкий, хотя, конечно, внутри железо. И из этого железа он, как выяснилось, ковал в это время ту самую, первую нашу панораму, интенсивное информационное вещание. Начитался всяких-разных западных книжек, напичкался теориями о восприятии информации и возжелал осуществить. Чтоб на простой советской кухне (а где же еще стоять динамику?) простого советского человека, прямо за бритьем и глотанием завтрака (на все про все полчаса) снабдить всеми жизненно важными сведениями: какая погода, и что нет пока войны, и какой счет, и — безусловно — что поделывает Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Леонид Ильич Брежнев с сопровождающими лицами. Кстати: именно и только в это утреннее раннее время, оправдываясь сжатым характером подачи новостей, мы могли его лишать то товарища, то генерального, то Леонида Ильича — словом, возможны варианты. И то славно.

Выпуски по 2—3 минуты появлялись каждые 7 минут. Читали, разумеется, дикторы. Никаких таких ведущих никто и в страшных снах не видел. Один Олейниченко бредил какими-то знаменитыми американскими именами. Ваяли это дело три человека: союзник (то есть редактор информации по Союзу ССР), международник и спортсмен. Над ними возвышался визирующий (заместитель главного или заведующий отделом, потом эта группа отвечающих за эфир стала именоваться главными выпускающими). Они не всегда просто возвышались. Некоторые — тот же Гюне, с вечной сигаретой в шикарном мундштуке, стильно закатав рукава белейшей рубашки и вооружившись почему-то гибридом кия и школьной указки, являлся в машбюро, потрясая свежесорванной с телетайпа, грозно шуршащей и завивающейся на ходу полосой бумаги, и тыкал тебе ее в нос наподобие чеховской селедки с комментарием типа начни с этого или опять проспала. Олейниченко, уже Владимир Степанович, тоже занял главенствующие высоты, но революционного духа не растерял. Он влетал с идеями, звонил во все города сразу, будил собкоров, говорил, кому какую новость следует сочинить и через сколько минут передать.

А голод стоял свирепый. Я имею в виду информационный голод, о других видах умолчу. Во-первых, нет событий. Если никто не задул домну, не состоялось мало-мальски заметных собраний-совещаний-съездов, и не пришла пора вносить на поля удобрения и оглашать просторы воем тракторов, то хоть удавись. А тут как на грех подступают рождественские каникулы у зарубежных деятелей...

Случались и милые вещи внутриредакционного характера: кто-то из утренней троицы не приехал на смену. Машина сломалась или шофер спал у другого подъезда, на другой улице, в другом, черт побери, городе! И крутись: выпуск-то все равно семь минут. Олейниченко, хитрый хохол, верно рассчитал, на кого ставить — на пенсионеров (ну, почти) и на новеньких. А что: группы риска! Над кем в первую очередь угроза сокращения? А она, гад, висела перманентно. И, кроме того, эти группы обычно больше других почему-то любят свою работу, крепче за нее держатся, просто душу и тело готовы положить на алтарь... Да, все правильно: синдромчик первого и последнего раза. Короче, построено все было на костях и крови добровольцев из редакционного молодняка и крепкой старой гвардии типа, например, Аржанова. В жесточайшем графике (утро—вечер—выходной), на голодной диете выстоял безымянный младенец, врачи сказали — будет жить, и пошло наше утреннее дитя по случайным дежурным рукам, лишь бы курточка была чистая да мордочка умытая. И вырос в заштампованную серую скучную дежурную краску.

На одном энтузиазме долго не проедешь.

А чего еще можно было ждать, если, кидаясь, как ястреб на добычу, к жалкой стопке редакционной почты, читаешь потрясенно, что:

— На Чукотке приземлился первый в этом году самолет с яйцами?

Или:

- На центральной площади Алма-Аты началась торговля лесными красавицами.

А то и вовсе:

- Рыбаки Мурманска с вечера вышли на лов белядей. Ка-а-во?

Нет, это не то, что вы подумали. Это рыба такая есть — пелядь. Совместное творчество собкоров и стенографисток принесло еще много отменных плодов. Например:

- Подавляемое большинство членов КПСС...

Потерялся где-то во тьме времен мой перловник. А ведь было что вспомнить! Ну, вот хотя бы: Брежнев страшно подружился с Никсоном — и на охоту его таскал, пытался даже облобызать. Наташа Прокофьева и диктует: Товарищи Брежнев и Никсон... Бедная она, бедная! Это их там дело — с кем на охоту ходить, а наше дело - не забывать, кто нам товарищ, а кто отнюдь.

Времена, однако, хоть и текли, но как бы вовсе и не менялись. И вторая предтеча драгоценной нашей грядущей панорамы тоже не удалась, рискну даже сказать, была просто жалкой.

Пришел момент, когда мы, в своем низу, совсем затосковали среди товарищей и сопровождающих лиц, а там, в верхах (там ведь были люди с очень чутким ухом и нюхом), тоже поняли — так жить нельзя. И потребовали от нас новых форм. Творческого поиска. Но, как вскоре выяснилось, ни в коем случае не находок.

А какая пошла радостная суета! Искать! Дерзать! Нам можно! Поискали. И нашли, что можно — ничего. Характер информации не изменился. Перечень событий, то есть того, что допустимо было считать новостью для Всесоюзного эфира, — вполне хватит пальцев на руках. Ну, еще, может, на одной ноге. А к чему-то тянет... И очень!

Так возникла ПЕРЕКЛИЧКА В ПРЯМОМ ЭФИРЕ. О чем можно перекликаться в прямом эфире, кроме как о спортивном соревновании? Где еще найти развивающееся событие? А в космосе. И вот Нейч садится в студию, а, предположим, Безяев едет в ЦУП, а Пелехов уже давно на Байконуре. Пелехов записывает на пленку репортаж о запуске, Безяев пишет и срочно монтирует репортаж о ликовании в ЦУПе, Нейч ждет. Чего ждет? Когда все будет в порядке, то есть событие ПЕРЕСТАНЕТ РАЗВИВАТЬСЯ. Ура! Можно. Внимание, дорогие товарищи, — говорит Нейч, — мы прерываем плавное течение нашей программы, чтобы сообщить вам сногсшибательное известие. И так далее. Он читает тассовку (она и была тем самым знаком ура, можно), объявляет, что на прямой связи со студией находятся корреспонденты Маяка там-то и сям-то и своим неповторимо-небрежным голосом произносит эпохальные слова:

— Петя, ну что там у тебя нового?

Конечно, эпохальные. Как мы теперь поняли. А тогда если не всех, то очень многих как крапивой стеганули. Такова была новая форма. Пусть неудачная по форме (прошу прощения за каламбур), зато эпохальная по существу. А что? Вспомните хотя бы нонешние теле-шоу с выборами.

Однако тогда это тоже был ребеночек преждевременный. Да и был ли мальчик? Если иметь в виду изначальное лукавство с выжиданием момента, этот цветочек даже на свет появился бессмертником. А потом вообще Перекличку превратили в некий особый записанный на пленку жанр, помесь жабы с пауком (выражение, которым незабвенный ВД — Владимир Дмитриевич Трегубов, мой первый главный редактор, сопроводил мой первый комментарий). В общем, получилась куколка, обряженная в несколько интервью из разных мест на заданную тему, жанр очень статичный, не имеющий никакого отношения к событиям быстротекущей жизни, лишенный даже элементов полемики.

Но опять же, что-то такое ведь поначалу было, что-то проклевывалось, что-то носилось в воздухе...

И вот, наконец, задул ветер перемен. У первого, кто произнес эти слова, наверное, потом развился нервный тик. А ветер все-таки задул. Близились девяностые годы. К нам в редакцию посадили главным бывшего секретаря парткома Гостелерадио А.П. Болгарева. К нам! В чапаевский отряд! Да мы... Щас шашки наголо, бурки за спину!.. А тут — Болгарев. Аккуратный, застегнутый, жутко морально устойчивый и всё — по часам (у нас только выпуски — по минутам и секундам, а остальное — гуляй-не хочу, хоть круглые сутки работай в полное свое удовольствие, некоторые так и делали, просто жили на работе: Пелехов, Яша Смирнов). И вот же случилось, что при исполнительном чиновнике Болгареве как мы тогда его воспринимали — и под его водительством, как правило, сдерживающим, а также при его участии идеями и делами, на Маяке произошла революция.

Появилась ПАНОРАМА — интенсивное информационное вещание в лучшее время с утра и под вечер. Появилась фигура ведущего: это журналист, который знает, что такое новость, умеет ее подать, не теряется в неожиданных ситуациях и имеет собственное мнение, а это слушатели всегда распознают, даже если он ни словом, ни интонацией не выкажет своего отношения. Ничего подобного не допустил бы ни Болгарев, и никто другой на его месте, сколько бы мы ни махали шашками. А просто настала пора. Прорвало. Заговорили.

Конечно, в это время бессловесный диктор уже становился анахронизмом. Да, безукоризненная дикция, прекрасные голоса, артистические модуляции, но - только текст, от и до, ни одного живого слова. Разве что в концерте по заявкам: Агафья Мафусаилллна прожила долгую трудную жизнь. Война... разруха...дети... работа... И далее как под копирку: долгую трудную жизнь, конечно, прожила и дорогая Наталья Дмитттна, а также Магдалина Соломоннна и Сикоку Харакирьна, и всем им теперь в награду и утешение песня Ах, какая женщина!.

Все ясно, действительно пора: и жизнь оживилась, и новость пошла косяком, и не осознанная пока, но уже настоятельная потребность, чтобы с тобой разговаривали по-человечески. Так по какому поводу бои? А по-любому. И как назвать, и в какое время вещать, и сколько бригад, и сколько начальников. Сражались даже из-за того, сохранить ли музыкальному Маяку свою автономию на ул. Качалова или все-таки переехать в Останкино и дать себя подмять ненавистным информационщикам. Анекдот? Двадцатилетняя дылда по имени Информационно-музыкальная радиостанция Маяк разбросала части тела по всей Москве и никак не могла собрать в кучку свои руки-ноги. Вот и было: выпуск заканчивается каким-нибудь зарубежным (у нас их еще не случалось) стихийным или иным бедствием с убитыми и ранеными, и тут же, в подхват, грянут Ка-а-а-нфетки барраночки!. А однажды Николай Иванович Рыжков навещал российскую глубинку, и по этому поводу был на Маяке репортаж. После которого немедля включилась песня Коля, Коля, Николай, сиди дома, не гуляй!.

Болгареву удалось переманить первую группу музредов, именно под Панораму, и хоть одним домом мы стали жить гораздо позже, это уже было грандиозное завоевание.

Но главные кровопролития происходили на еженедельных ристалищах вокруг КОНЦЕПЦИИ. Попробуй только один в сомнении поднять брови, как другой уже осведомлялся: А у тебя есть КОНЦЕПЦИЯ? В результате их наковали во множестве, с вариациями, с шипами и с ядом, и с напалмом, и просто потяжелее и покруглее, чтоб как ядро на ноге каторжника. Не вовлеченный в баталии народ ходил в растерянности, по временам поднимая вопрошающий взгляд на борцов-затейников. Кого-то ведь могли и конями затоптать, умчавшись вдаль на сверкающих колесницах...

А перехлест шел со всех сторон. Отличный редактор, удалая душа, поэт и хулиган Жетвин рвался на волю, в пампасы, снять галстук и еще чего-нибудь, расковаться и хлопать всех по плечам. Четкая, мудрая Марина Новицкая, знающая цену слову, мастер тонкого, тактичного интервью, тоже переходила на крик, едва заслышав речь о панораме: Да не расковаться он хочет, а распоясаться! В Безяеве просыпался профсоюзный деятель, и наш Владимир, удивительнейшим образом вращая глазами по и против часовой стрелки, уже вставал грудью на защиту интересов будущих тружеников ночи, требуя дополнительной оплаты за работу в экстремальных условиях. Главному редактору больше всего хотелось точно знать, кому объявлять выговор за ляп в эфире: ведущему, редактору или визирующему. Я возвышала голос до писка, предлагая заключить договор О разграничении полномочий.

Труднее всего было понять: а есть у нас чего сказать, кроме готового текста из сообщений агентств да вот той эпохальной фразы: Ну что, Петя, как у тебя там? И в чем заключается это нечто, долженствующее отделить, отличить тебя от диктора-чтеца? Кроме, конечно, хромающей дикции. Ну да, да, у Ленина тоже были с дикцией проблемы, но ведь слушали его? Эк, куда замахнулся!

Так и не договорившись ни до чего, начали, прямо по Наполеону: главное ввязаться, а там посмотрим.

Первым делом ошеломили Слушателя. С большой буквы. Всего. В целом. Раньше как: был один диктор, ну два — девочка и мальчик. Всё ясно и четко. Пять минут информации (можно пропустить, главное погоду бы в конце), двадцать пять минут музыки. Утром, правда, ритм пожестче, но тоже привычно. И вдруг! Возникает девочка. Говорит: здравствуйте, я такая-то, а со мной еще музыкальный редактор — такой-то, а еще редактор международной информации, сякой-то. Мамочки! И говорят они как-то не так, тараторят, смеются, ошибаются, да еще имеют наглость извиняться! Не-е-т... ну-ка, ну-ка, о чем он там? Ну, дает! Ну, парень, не усидеть тебе на этом месте... Смотри ты, еще держится. Маттть-честная, опять он!

Так их стали узнавать, ведущих. К одним стали прислушиваться, на других брызгать кипятком, одного требовали выбросить из эфира, другому хотели внимать круглые сутки. Письма пошли тяжелым потоком, ничего подобного раньше не было, только заявки на песню. Теперь появились заявки такого рода: Сестра, тут у нас, сама понимаешь, с мылом напряженка. Ну и папирос хорошо бы. Я курю Беломор. Когда есть. Но нет. Еще из белья бы чего. Да, и когда пойдешь посылку посылать, знай, что к нам нельзя больше десяти кг.

А от Нейча млели девушки. Голос! Дорогой Николай Иванович! Приезжайте к нам в Вологду. Мы с подругой очень ждем. Возьмите с собой товарища, и мы все вместе пойдем в лес собирать ягоды и грибы. Тогда у нас был отдел писем, там разбирали почту и прикалывали ярлычок, на предмет чего письмо. На этом было указано: О грибах.

Внутрисемейное примирение в редакции, хоть и весьма относительное, наступило чуть ли не в один миг. И способствовало этому письмо такого примерно содержания: КАК ОНА СМЕЕТ?! А ОН КТО ТАКОЙ?! И КТО ВАМ ВСЕМ ДАЛ ПРАВО?! Тут мы и успокоились: внешний враг на пороге, надо объединяться.

Набив себе порядком шишек, привыкли к прямому эфиру, но чтоб распоясаться... Бывали, конечно, заскоки, но в основном получилась программа, если и без галстука, но в пиджаке. Или в свитере. До трусов не разоблачались.

Жетвина, правда, два или три раза изгоняли из эфира за вольности с сановниками, но слушатели любили его за храбрость.

Очень хорошо знали Ольгу Василенко. И никто из слушателей не догадывался, что после четырехчасовой панорамы в прямом эфире, где она была и серьезной, и легкой, и свободной, и жизнерадостной, с заразительным смехом, - что она выходит из студии с красными пятнами на щеках с диким давлением. Эта легкость давалась очень нелегко.

Правда, Безяев Владимир, пулемет и тараторка, фонтан шуток и острых словечек, мог отсидеть и две панорамы подряд, а потом еще — в монтажную что-то готовить на следующую смену.

Не уходил домой Нейч. По-моему, никогда, Хотя как же: я ведь бывала у них дома, и его тоже там видела... Но в основном жил на работе, ваял свою нетленку. И зачем? Все равно самые лучшие его штучки врывались в эфир неожиданно даже для него самого.

Людмила Семина — женщина из женщин, с этакой легкой хрипотцой. И что было стараться, готовиться, задергать всю бригаду, намонтировать интервью, обставиться и текстами, и музыкой, и стихами — это оценит дежурный редакционный критик, да, а вся мужская часть слушателей просто поплывет от звука голоса.

Александр Рувинский — спокойный, очень сдержанный, медлительный, какой-то даже холодный, с совершенно неожиданным ироническим подтекстом и проблеском теплоты — ах...

Конечно, не просто ах-ох, ягодки-грибочки. За всем этим — тройная линия окопов, вырытых накануне, в день подготовки, а также крепостные стены и разводные мосты, построенные за всю сознательную жизнь на радио, в журналистике. Никто из ведущих не позволял себе являться в студию с пустыми руками, пустой головой. Он должен знать цену информации, которую читает а чтобы знать — требуется попробовать самому её раздобыть. В этом и было главное отличие Маяка от всех последующих станций, соединявших музыкальный ряд с речевым: мы понимали, что говорим. Стремились понимать — определенно.

...Вдруг, нечаянно, оказываешься дома, и вокруг никого. Включаешь Маяк. А там кто-то свой. Ты его любишь или наоборот. Но в любом случае, ты абсолютно точно знаешь: тот, кто сейчас говорит в микрофон Маяка, там, далеко, в студии, он говорит именно с тобой, он в твоем доме.

Прошу прощения: кажется, надо было глагол знаешь поставить в прошедшем времени. Но не хочется.

Вера Щелкунова

Всякое бывало

Согласитесь, не так уж много политического опыта у человека, который руководил радиостанцией Юность, а тут сразу стал главным редактором Маяка, которой во многом был политической составляющей — такой термин стали позже употреблять в нашей стране, стоявшей на пороге сердцевинных перемен.

Так вот, сидит новоиспеченный главный за длинным столом, где собрались на летучку зубры радийной журналистики. Идет разбор утреннего-ночного эфира. Ерзая на руководящем кресле, новый начальник задает присутствующим вопрос: почему ночью в эфире не прозвучало сообщение о смерти Андрея Дмитриевича Сахарова? Все агентства только об этом, а мы — нет! Ответ прост: тассовки не было.

— А почему в 10 утра сообщили?

— Так на съезде народных депутатов сказали!

— Но ведь тассовки не было и в это время! Как решились-то?

Диалог этот сегодня может вызвать улыбку у тех, кто причастен к журналистской политической кухне тех лет. Вот так-то — все через ТАСС! А больше — ни-ни.

Потихоньку-полегоньку, а временами и быстро, мы все вместе стали привыкать к понятиям свободы слова, права слушателя на информацию. Иногда это выходило боком, но об этом чуть позже.

Мы осваивали прямой эфир Панорамы Маяка. И голоса ведущих подрагивали у микрофона, и вовремя информацию в студию не подносили (рядом никакого компьютерного экрана — все на бумажных лентах информагентств, а на молодой Интерфакс прямое указание: не ссылаться!) А музыкальным редакторам не дай бог дать в эфир Гребенщикова или Розенбаума, и тем более Бутусова или Сукачева. Зато юный Юлиан был в избытке.

90-й год — год подготовки абсолютно необычного Закона для страны — Закона О средствах массовой информации. Ах, какие мозговые атаки и весьма длительные топтушки устраивал Михаил Федотов! Лучшие силы Маяка в них принимали участие.

Вот уж никак не мог предполагать, что спустя дюжину лет сам встану на страже этого, так долго в переменчивое время, живучего Закона.

Ветер перемен сотрудники Маяка вдыхали полной грудью. Вот уже и в эфире Утренней панорамы появились такие разные, но женские голоса Елены Березовской и Чирковой Ирины. А сколько искренних переживаний в кулуарах и на всяческих совещаниях по этому поводу было! Ведь считалось что ежели о политике, то голос только мужской.

После каждой Панорамы ее ведущий должен был сидеть у телефона и принимать от радиослушателей замечания и пожелания...

Вбегает в кабинет, вся в слезах, ведущая... После долгих размышлений мы пригласили к беседе, дабы разбавить темы политические, известного сексолога Кона. И произнесла ведущая в эфире жуткое слово секс (помните легендарный телемост Познера: У нас секса нет!). Так что пришлось Елене наслушаться от разгневанных радиослушателей всякого. Сижу, утешаю, и думаю — хорошо, что тушь размазана не из-за проблем государственного переустройства...

От жесткого следования тассовкам окунулись в дозволенную временем лихую свободу.

Что прикажете делать, если в редакцию приходит экстрасенс — авторитетнейшая по тем временам личность — и заявляет: завтра ночью в районе столицы Молдавии, по его расчетам и ощущениям, произойдет землетрясение. Мы ведь тогда все очень зауважали этих прозорливых представителей человечества. А вдруг верно беда случится? Внутренние метания приводят к элегантному сообщению в эфире, что, мол, то ли луковичка, то ли репка... и, конечно, весь Кишинев не спал. Вот уж пришлось отдуваться в инстанциях! Приезжаю из короткой командировки. Коллеги сообщают, что накануне Михаил Сергеевич Горбачев посетил коллектив Гостелерадио с целью сверить часы. И при этой сверке сказал, что ему очень хорошо известно, на что настраивает радиослушателей главный редактор Маяка. Получить такую оценку — кошмар! А все оказалось просто. Два президента — СССР и России. Об одном положено развернуто вещать, о другом стараться молчать. Ну не может информационная программа не освещать деятельность первого Президента России! А в бухгалтерии Гостелерадио корреспонденту командировочные не выдают. Один из лучших обозревателей Александр Рувинский, вздохнув, заявил, что полетит без денег. Так и летали без командировочных, благо администрация Российского Президента брала нас на борт бесплатно. Вот и аукнулось.

А вот еще картинка. Останкинские пожарники были непреклонны: курить в кабинетиках запрещено. На лестницу не набегаешься, поэтому каждый, кто заходил к главному в кабинет — а на эту территорию запрет не распространялся, — смолил по полной. Топор или микрофон запросто можно было подвешивать. Зато какие идеи рождались в клубах сигаретного дыма! К примеру, сделать Маяк менее зависимым от сложной системы Гостелерадио. И начались бесконечные, как правило, ночные бдения над документами: новое положение, штатное расписание и так далее. Все, вплоть до бухгалтерии, должно быть свое! Надолго запомнится этот период заместителю главного редактора Евгению Федину, сидевшему над бумагами с черными кругами у глаз. В конечном итоге оказалось, что основы Всесоюзного информационного творческо-производственного объединения Радиостанция Маяк, в которое превратилась Главная редакция Гостелерадио, оказались живучими. Даже при ликвидации, телерадиокомпании Останкино спустя несколько лет, Маяку, — так как больше было и некуда, — были переданы все ее коррпункты и телевизионные камеры программы Время.

Меня потрясла преданность коллег профессии. Ради нескольких слов в эфире мои сослуживцы готовы на то, что нормальный человек в обычной жизни вряд ли себе позволит: оставить в лежку лежачую болеющую семью и лететь на Байконур — ведь очередной корабль в небо, — приползти в студию, когда температура зашкаливает за 39, пробираться в пекло без бронежилета... Но иногда и устроить совершенно никчемный базар на уровне старшей группы детского сада. Все это - мой Маяк!

Год с небольшим работы здесь пролетел как день. Политические кульбиты и человеческие отношения крепко переплелись и превратились в плотный сгусток памяти, который мне очень дорог.

Борис Непомнящий

До и после путча

Мое братание с Маяком началось за много лет до того дня, когда я был назначен руководителем радиостанции, снискавшей любовь и почитание народа. Я пришел на радио в 1960 году, работал корреспондентом в редакции, которая вещала на Москву, и потому особой радостью было, если твои материалы попадали в поле зрения (точнее — слышания) тех редакций, где владели всесоюзным эфиром авторитеты того времени, прежде всего — радиожурналисты Последних известий.

Никогда не забуду, как в исторический день 12 апреля 1961 года, в звездные часы великого прорыва в космос, прямо посреди коридора четвертого этажа нашего Радиодома на Пятницкой стоял высокий, с седой гривой волос и горящими глазами, Владимир Трегубов, тогдашний Главный Последних известий и мощным голосом давал указания, сопровождаемые командирскими жестами, кому из корреспондентов куда и зачем отправиться, кому надо немедленно звонить, кого звать в студию. Движенья быстры, он прекрасен. Действительно, Владимир Дмитриевич походил в эти минуты на полководца, вступившего в решающую битву, свою Полтаву. Видно, тесно и скучно ему было в маленьком кабинете, он должен быть в войсках, в гуще людей, на передовой. И эффект от этого вдохновенного командования был замечательным. Радио, благодаря своей оперативности и эмоциональному накалу, обскакало всех своих конкурентов.

Помню, мне посчастливилось принести на алтарь победы скромный репортаж с Первого Московского часового завода, работники которого увенчали подвиг Юрия Гагарина выпуском новой марки часов — Полет. Конечно, это было просто каплей в море, особенно в сравнении с блестящими находками мастеров эфира, но ощущение, что ты приобщен к великой силе Радио, к братству людей, одержимых одаренных, смелых, осталось навсегда.

Именно на таком надежном кадровом фундаменте и в такой творческой атмосфере рождался несколько лет спустя Маяк. И надо сказать, что засветиться на Маяке сразу же стало для любого журналиста, литератора, общественного деятеля престижно и желанно. Маяк располагал исключительно сильным штатом собственных корреспондентов, особенно мастеров репортажного жанра. Но так уж было поставлено, что всегда были распахнуты двери редакционных комнат для не своих, которые немедленно становились своими, как только обнаруживалось, что принесен материал с изюминкой, что в авторе репортажа проглядывает искорка таланта. Раз это может обогатить звуковую палитру Маяка, то с дебютантом можно и повозиться.

Не забуду, как в 1968 году, когда развертывались чехословацкие события, последовавшие за знаменитой Пражской весной, я принес в Маяк репортаж, явно необычный для идейной стилистики тех горячих дней, когда весь пропагандистский пафос был нацелен на то, чтобы вернуть в марксистско-ленинское русло зашатавшегося Александра Дубчека и его команду, двинувшуюся в поход за социализм с человеческим лицом. Репортаж был записан в уникальном для Москвы музее Швейка. Москвич Павел Матко, проникшийся любовью к литературному герою, выделил Бравому солдату комнату в своей квартире, заполонив ее за несколько лет пытливой и увлекательной работы самыми разнообразными, порой неожиданными экспонатами, связанными с личностью всеми любимого персонажа. Швейк — в Москве, в такие дни... Это уже было выигрышно, прикольно, как сказали бы сегодняшние молодые. Но главная находка заключалась в том, что в ткань репортажа включались мастерски исполненные диктором Борисом Гуляевым диалоги и высказывания Швейка, которые удивительным образом перекликались с той острейшей политической ситуацией. Швейк с его простоватой на вид мудростью и обезоруживающим юмором словно бы давал собственное толкование событиям и по-своему, по-солдатски, призывал к здравому смыслу.

Ретинский принял репортаж на ура, несмотря на великоватый для Маяка формат. Он поставил его в эфир с многочисленными повторами, сказав мне: Эта штука будет посильнее многих комментариев. Сама оценка мэтра была для меня наградой. А награда официальная — премия Союза журналистов СССР за 1968 год (она была присуждена по совокупности за несколько работ) последовала позже. Особой радостью было то, что получал я свой Диплом вместе с Юрием Летуновым, который стал единственным на все времена журналистом — лауреатом премии Золотой микрофон.

Еще один этап моего тесного сотрудничества с Маяком — это шесть с половиной лет (1984—1990 годы) пребывания в Венгрии в качестве Заведующего отделением советского телевидения и радио. В Будапеште, кроме оператора Романа Кармена, со мной работал корреспондент Владимир Стефанов, который обеспечивал Маяк и другие радийные редакции всем объемом необходимой информации. Мне же, постоянно запряженному в информационную программу Время и занятому подготовкой многочисленных репортажей для самых разных телепередач от Международной панорамы и журнала Содружество до Клуба путешественников и Театрального альманаха, на радио приходилось работать лишь эпизодически. Но вот грянула перестройка, с ее гласностью и плюрализмом с проснувшейся у миллионов людей жаждой знать как можно больше обо всем, что происходит в мире, и мы, инокорреспонденты, сразу ощутили дополнительную нагрузку в виде непрерывных заказов из Москвы на актуальные материалы.

В Венгрии и в годы застоя жизнь — общественная, политическая, экономическая — не была столь зажатой, зашоренной, как у нас. Частный сектор, обходя кремлевские запреты, пробивался к потребителю, приглашая в уютные кафе, ресторанчики, предприятия службы быта. В газетах, на телевидении и радио спокойно, как должное, шла забористая сатира на партийно-государственных мужей, включая самого Яноша Кадора. Поэтому самый веселый барак социалистического лагеря, как называли Венгрию, с началом горбачевских преобразований рванулся к свободе и демократии особенно резво и вместе с тем основательно. Сильно сказывался синдром венгерских событий 1956 года, в обществе начинали преобладать силы, толковавшие те события не как контрреволюционный мятеж, а как подавленное силой восстание народа против засилия коммунистических бонз, подчинявшихся приказам из Москвы. Рождались различные партии и движения, кипела грозовая стихия дискуссий, возникали новые, в том числе поучительные и для нашей страны формы управления в промышленности и на селе. И что особенно бросалось в глаза — свежими национальными красками цвела народная жизнь, с ее обрядами, традициями, диковинами. Все это было интересно для наших телезрителей и радиослушателей. Да мы и сами были захвачены этим мощным информационным потоком, и потому весь наш корпункт, можно сказать, встал на ударную вахту.

Вот тут то, несмотря на предельную загруженность телевизионными заявками, я и включился в активную работу на Маяке. Втянул меня в это незабвенный Игорь Чариков, который еще недавно был моим коллегой и соседом, работая собкором в Австрии. Теперь же, вернувшись в Москву, Игорь проявил незаурядную организаторскую жилку и потянул в эфир Маяка всю зарубежную журналистскую братию. Позже моими постоянными заказчиками на Маяке стали Ирина Мишина, Лидия Подольная, Сергей Фонтом, Саша Блинов, другие ребята.

Каждый раз, вернувшись в Будапешт из командировки по стране, я сразу звонил в Москву и выдавал репортаж о только что увиденном, услышанном, примеченном. Радио привлекало тем, что не надо было возиться с пленкой, монтировать сложный видеоряд, ждать канал для перегона. Получалось так, что Маяк раньше телевидения получал мою информацию, и я так привык к этому общению с любимой радиостанцией, что непременно старался придумать к очередному сеансу связи что-нибудь особенное. Так, мы с Игорем Чариковым провели своеобразный радиомост Будапешт—Москва, когда в венгерской столице торжественно открывался старый фуникулер, разрушенный во время войны и любовно восстановленный будапештцами. Посетителей Будайской крепости приглашали подняться наверх в оригинальных вагончиках, сделанных в стиле конца XIX века. Музыка, веселье, радостные возгласы детей и — одновременно рассказ об истории Будайской крепости да и всего Будапешта

В самом конце 1990 года я вернулся в Москву и был назначен первым заместителем главного редактора Главной редакции информации телевидения. Руководил ею мой товарищ Ольвар Какучая, который, как и я, и в то же самое время начинал на радио, прошел, кстати, и маячную репортерскую школу. Работать с Ольваром Варламовичем было одно удовольствие. Его профессиональный опыт, душевная широта, умение ладить с людьми позволяли в любых, даже самых щекотливых ситуациях — как в общении с сильными мира сего, смотревшими программу Время чуть ли ни под микроскопом, так и в управлении весьма непростым коллективом, находить верный тон, принимать точные и справедливые решения. Мы с ним подсчитали, что для нас Леонид Кравченко, только что назначенный руководителем Гостелерадио СССР, стал седьмым председателем. Л. Кравченко, вернувшийся к родным пенатам после пребывания на посту генерального директора ТАСС, и положил конец моему служебному благоденствию под крылом Ольвара.

Л. Кравченко задумал в духе времени, которое мы переживали, свою перестройку — в организации телерадиовещания. Организация к тому моменту и впрямь выглядела громоздким монстром: Центральное телевидение, Центральное Внутрисоюзное радиовещание, Иновещание, комплекс технических служб, плюс Комитеты республик, краев, областей... Это колоссальное хозяйство, почуяв ослабление руководящей и направляющей руки КПСС, в атмосфере перестроечной тяги каждого подразделения к самостийности стало все больше напоминать колосса на глиняных ногах. Кравченко сделал ставку на то, чтобы звенья тяжелой цепи обрели некую самостоятельность, получив соответствующий статус. Так, Маяк, побывав ранее и главной редакцией, и Государственным предприятием, стал Студией информационного радиовещания во главе с директором, который постановлением кабинета министров СССР одновременно был утвержден заместителем председателя Телерадиокомпании Останкино. Таким образом, наш славный Госкомитет был преобразован в нечто более демократичное, отвечающее духу времени.

На волне этих преобразований я и оказался в Маяке, чтобы вести его по бурному морю перестройки, успевшей к лету 1990 года исчерпать свой позитивный заряд.

Что такое Маяк на болевом переломе 1991 и 1992 годов? Это прежде всего время до и после августовского путча, который перевернул жизнь великой страны и открыл путь к Кремлю Борису Ельцину, другим лидерам новой России. Это время, которое проецируется на фигуры двух останкинских руководителей: упомянутого Леонида Кравченко с его ставшей афоризмом фразой: Я пришел выполнить волю президента, и Егора Яковлева, чей приход знаменовал победу ельцинской демократии.

Но — по порядку. Я застал Маяк, когда он в определенной степени дорабатывал тот максимальный потенциал, который реализовался в ходе творческих исканий и практических новаций трех предшествующих лет. За это время Маяк освоил новую модель вещания, когда информационная функция в преобладающей степени перешла от традиционных дикторов к журналистам-ведущим. Слушатели оценили раскованную, окрашенную человеческими интонациями и смелыми приемами манеру ведения эфира. Непохожие друг на друга голоса ведущих стали узнаваемыми, близкими и потому каждая из Информационно-музыкальных панорам Маяка стремилась обрести собственный знак качества, что стимулировало творческую конкуренцию. Ломать явно выигрышную форму вещания ради формального обновления не имело смысла. Хотя, признаюсь, опыт моего плотного знакомства с венгерским радио, весьма профессиональным, по-европейски элегантным, подмывал затеять некоторые эксперименты. Но от добра добра...

Мы решили, что дополнительный качественный эффект можно получить, если вооружить ведущих более разнообразным выбором добротных, изобретательно решенных материалов, повысить дискуссионный градус эфира, благо в обществе все больше закипали критические страсти, росло недовольство ходом и плачевными итогами горбачевского ускорения. В этом стремлении Маяк стал еще ближе к народу и выигрывал у только что народившегося Радио России, радовавшего свежестью и задором. Там значительную часть новых русских составляли выходцы из радиостанции Юность — Леонид Азарх, Наталья Бехтина, Вера Соколовская, Михаил Смирнов, — у которых я когда-то был главным... А теперь моими соратниками стали не менее опытные, а в каких-то компонентах мастерства и более продвинутые знатоки радийного дела. Разумеется, успех мог быть обеспечен только при условии отлаженное и скоординированное всех редакционных подразделений.

Ко времени моего прихода на Маяке сложился вполне сбалансированный коллектив, где и редакторский состав, и служба выпуска, и корреспондентский корпус были укомплектованы в лучшем виде. Кадровый фундамент был создан благодаря инициативной деятельности на посту директора Маяка моего предшественника Бориса Непомнящего, с которым мы в свое время немало и дружно потрудились еще в бытность его инструктором ЦК ВЛКСМ. Организаторский запал и предприимчивость Бориса Вениаминовича дали, кроме прочего, возможность Маяку существенно укрепить материальную и финансовую базу, вооружить журналистов хорошей техникой, создать премиальный фонд.

Кто задавал тон в маячном эфире? Прежде всего ведущие, каждый из которых являл индивидуальность. Начну с Веры Щелкуновой. Ее на редкость доверительная интонация в общении со слушателем удачно дополнялась тем, что Вера постоянно включала в программы собственные корреспонденции. Владимир Безяев также делал много авторских материалов, и они, отмеченные неповторимым почерком Володи, принимались с благодарностью. Например, космическую тему он вел с блеском и знанием предмета, что позволило ему стать любимцем покорителей космоса. А уж в контактах с артистами, музыкантами Владимир обнаружил актерский кураж, хотя и серьезные темы этот неутомимый труженик микрофона умел подать предельно четко и доступно.

Николая Нейча тоже нельзя было ни с кем перепутать в эфире. Год за годом вбирая все лучшее, что рождалось на Маяке, системно осваивая это богатство, Коля выработал собственный стиль взаимоотношений с микрофоном. Он заметнее других сочетал хороший литературный язык со всем тем, что дышит звуком, будь то шумы улицы, заводской гул, пение птиц или скрип снега под сапогами лесничего... Я назвал Николая живописцем эфира после того, как услышал включенный им в одну из своих Панорам живой, записанный в реальном времени репортаж о деревенском празднике, где выразительно были выписаны звуком и работящие крестьяне, и священник местной церкви, и звонкоголосые девчата, и даже подвыпивший местный балагур. Не знаю, услышу ли когда-нибудь на Маяке что-то подобное этому его шедевру. Учеников и последователей что-то не видно.

Можно сказать, в почти противоположной манере строил ведение эфира Александр Рувинский. Его конек — предметность, точность, выяснение сути факта, события. И почти никаких образных, литературных-лирических излишеств. В этом есть свой резон — ведь многие слушатели в первую голову ждут от информационной программы толкования о том, что, где и как происходит. Виртуозно, темпераментно работали Ирина Чиркова и Елена Березовская. И если первая иногда расширяла рамки доверительности до почти домашнего разговора, с уютными, доходчивыми интонациями, то вторая, хотя и тяготела к раскованной беседе со слушателем, все-таки, на мой взгляд, была более убедительной, благодаря интеллигентной сдержанности.

И уж вряд ли подберу характеристику тому, как работал в эфире Павел Каспаров. Больше, чем у кого-либо из сотоварищей, было у него внутренней свободы, вдохновения. Его могло даже иногда чуть-чуть занести в этом вихревом импровизационном полете, о чем я ему, случалось, говорил. Но отказать Каспарову в высоком профессионализме и элегантности в радиоэфире, невозможно. Может быть, еще будучи собкором в Париже, Павел сумел перенять у французских коллег их природное изящество, умение доносить серьезные истины легко и с шармом...

Сильной стороной Маяка всегда были комментаторы-международники. К началу 90-х годов из зубров остался Виктор Левин, выдававший чуть ли не ежедневно комментарии, где основательность и знание предмета сочетались с весьма остроумной, полемичной формой изложения. На подхвате были вполне оперившиеся Андрей Пташников, Евгений Грачев, Юрий Исаев, Евгений Осиповский, Евгений Качанов, Валентин Губернаторов. Каждый был по-своему подкован в определенном разделе международной жизни, отлично знал тот или иной регион планеты, но теперь все они стали универсалами и могли проанализировать любое событие в мире в контексте с тем, что происходило в России.

19 августа 1991 года у меня заканчивался отпуск. Услышав по Маяку о том, что происходит, в Москве, поехал в Останкино и увидел наше здание оцепленным бронетранспортерами. От коллег узнал, что ранним утром приехал Л. Кравченко и лично в руки передал Александру Жетвину, бывшему в тот день дежурным главным выпускающим, документы ГКЧП для обнародования в эфире. С этого момента началась наша трехдневная странная жизнь, когда при всей напряженности ситуации нами, — я имею в виду только Маяк, — никто не верховодил. Было несколько летучек у председателя Компании, его дергали в какие-то инстанции, чувствовалось, что твердых ориентиров у него нет. Связь с Горбачевым отсутствовала, а приказы новоявленных временщиков, толком не знавших, что делать с телевидением и радио, были, как я понял, не вполне внятными и вразумительными. Поэтому каких-то жестких указаний, как нам следует вести эфир, не поступало. Мы были свободны от любой цензуры, действовали сами по себе, и, по-моему, избрали верную тональность, давая информацию сдержанную, в чем-то основанную на высказываниях ведущих западных политиков, включая Дж. Буша старшего, с их явным неприятием самозванцев-инициаторов переворота. А приглашенный в студию Маяка Яковом Смирновым кадровый московский рабочий выдал по поручению своих заводских такой отклик, который явно звучал не в поддержку гэкачепистов. Еще раз подчеркну — мы были свободны от всякой опеки и действовали на свой страх и риск.

Принимая в своем кабинете по прямому техническому телеканалу трансляцию из Белого дома, вижу и слышу: Ельцин объявляет о полном крахе путчистов, об их бегстве... От кабинета до студии, где в этот момент вела эфир Вера Щелкунова, 15 секунд, если бегом. Прерываем программу музыкой, и я с ходу, на словах объясняю Вере, что именно произошло. Немедленно в эфир! Без всяких согласований, тассовок или хотя бы набросанного текста взволнованным голосом Щелкунова выдает первейшей важности сообщение. Мы в который раз опередили своих друзей-соперников.

Вскоре после путча рулить телевидением и радио было доверено Егору Яковлеву, человеку, популярному, уважаемому. Его представил в зале заседаний Коллегии на Пятницкой другой Яковлев — Александр Николаевич, сообщивший, что назначение произведено по согласованию двух президентов — Горбачева и Ельцина. С Егором Владимировичем мы до этого встречались в Будапеште, где был начат выпуск Московских новостей и по этому поводу я брал у него интервью Для телевидения. Теперь был повод продолжить интервью, только уже для Маяка. Спросил у нового руководителя, что он намерен строить, а что ломать. Отвечая на вопрос, Яковлев подчеркнул, что как раз не надо ничего ломать сгоряча следует только вычистить то, что было основательно изгажено. При этом он с резкостью прошелся по теме присутствия в наших телерадиокадрах журналистов в штатском. О нашей радиостанции отозвался, как о действительно народном радио, которому может пойти на пользу более тесное сотрудничество с новыми именами в журналистике, особенно газетчиками новой волны.

Маяк принял в расчет это дельное пожелание, и в нашем эфире вскоре появились раскрывшиеся на радио в новом качестве Людмила Телень из Московских новостей, В. Выжутович из Известий, В. Романенко (АиФ), Г. Павловский (агентство Постфактум), Алексей Пьянов из Крокодила, другие яркие личности. Специальной рубрикой обозначили постоянное участие в нашем эфире зарубежных корреспондентов, аккредитованных в Москве. Их зоркий взгляд зачастую гораздо острее цеплял новые явления в нашей российской жизни и давал им нестандартное толкование. Наладили мы и казавшееся тогда перспективным взаимодействие с коллегами из радиостанции Эхо Москвы. Еще до путча они приглашали в свой эфир Ашота Насибова и Александра Жетвина. А теперь мы звали их в эфир Маяка. Началось с совместного часового выпуска, шедшего одновременно на обоих каналах вещания. Гостями в студии Маяка были ставшие в те дни чрезвычайно популярными Алексей Венедиктов, Сергей Корзун и Сергей Бунтман, я же выполнял роль гостеприимного хозяина. Эфир разрывался от звонков слушателей (вот уж действительно был, как теперь сказали бы, интерактив), ответы следовали на самые злободневные и каверзные вопросы, волновавшие как тех, кто записался в почитатели новомодного Эха, так и давних, верных слушателей Маяка. Надолго поселилась в нашем утреннем эфире радиостанция Балтика из Питера. Питерские (за них особо болел мой непосредственный руководитель, первый зампред Компании Анатолий Тупикин, сам выходец с берегов Невы) ежедневно давали целую россыпь интереснейших материалов, ставших украшением Маяка. Мы вообще в то время стремились к большей открытости и, по-моему, достигли своей цели.

Евгений Широков

Мы оставались на своих позициях

Мне посчастливилось работать на Маяке в 1992—1998 годах.

Говоря о том времени, многие мусолят древнее восточное проклятие: Чтоб ты жил в эпоху перемен! Я, однако, простите за личные подробности, недолюбливаю кисло-сладкие китайские блюда, разочаровался в иглоукалывании и куда больше доверяю наблюдениям своих соотечественников. В частности — Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые и Что Бог ни делает, все к лучшему! Во всяком случае, мне в годы глубочайших перемен жить и — в силу профессиональных обязанностей — пристально наблюдать было безумно интересно. Хотя и очень не просто.

Не просто, в первую очередь, было с материальной стороной. Государство, не сводившее тогда концы с концами, практически перестало финансировать радиовещание. Хоть и удалось пролоббировать выделение средств на Маяк отдельной строкой в бюджете, деньги все равно не поступали. Стоимость распространения сигнала росла неудержимо, мы же годами не платили ни копейки связистам, которым было приказано не отключать Маяк. Связисты по старинке приказа ослушаться боялись, но недисциплинированная техника мало-помалу вырабатывала ресурс и переставала функционировать. И уж только тогда принимались (да и то не всегда!) экстренные меры.

Но это касалось не только нашего радио. Помнится, провожаю с записи из студии А.Б. Чубайса. В коридоре Олимпийского телерадиокомплекса подбегает кто-то из его сотрудников: Анатолий Борисович, послезавтра шахтеры начинают забастовку! Тот приостанавливается, прикидывает: Послезавтра, говорите? Завтра в пятнадцать перечислим деньги.

Так что, и в самом деле, эпоха перемен — китайцы в чем-то правы — несладкое время. Но только не в том, что касается творчества.

Как, на первых порах, было здорово не травить Ельцина (чем вынужденно занимались при Горбачеве даже те, кто и симпатизировал ему), а, наоборот, всячески помогать признанному народом лидеру, молодым и, — что для эфира особо замечательно, — разговорчивым реформаторам выводить страну из застоя.

Эйфория быстро прошла. Мы стали все отчетливее сознавать, что задача — не растолковывать истину, а искать ее. Никогда, кстати, не соглашусь, будто дело журналистов лишь информировать. Это лукавство. Даже отбор фактов достойных обнародования, полностью зависит от позиции отбирающего. Что уж говорить о способах подачи!

И вот этим искусством постоянного диалога с аудиторией (привлекая весь арсенал выразительных средств радиожурналистики), в поисках ответа на самые жгучие жизненные вопросы, журналисты Маяка овладевали на ходу, но очень споро. Сознательно не называю фамилий — можно ведь ненароком упустить кого-то. Тем более что самые именитые звезды нашей радиостанции хорошо понимали: подлинная звезда эфира — это весь Маяк. Руководители, сотрудники приходят и уходят, а Маяк остается навсегда!

...Октябрьские события 1993 года оцениваются по-разному. Спустя 10 лет чаще стали акцентировать расстрел парламента, где, к слову, не погиб ни один депутат, долгих им всем лет жизни! Но мы те трагические дни видели с другой стороны — сидели в обстреливаемом и горящем Останкино. Не знаю, как совершаются подвиги, но уверен — вести в прямом эфире выпуск новостей, переходящий в репортаж о том, что в студии слышен взрыв, до тех пор, пока аппаратуру принудительно не выключили (как это сделал А. Рувинский) — это, по крайней мере, достойное выполнение профессионального долга. Так же как и безотказное появление всех сотрудников на Пятницкой, откуда удалось возобновить вещание. Хотя риск, что восставшие, одержи они верх, отнеслись бы к нам без понимания, был что ни на есть реальным... Когда все закончилось, первое, о чем, упреждая друг друга, договорились, — сегодня никто никого не победил!.

Без особого стыда вспоминаю и 1996 год. Само собой, мы не убереглись от участия в предвыборной вакханалии — ползучее наступление скрытой цензуры было уже свершившимся фактом. Однако в этой школе, мы, слава богу, не были первыми учениками. Рассказывают, что на итоговом совещании в Администрации Президента С. Лисовский очень кисло отозвался о вкладе Маяка в победу нового-старого Президента. Нам слух об этом отзыве показался лучшей оценкой зрелости коллектива радиостанции.

Ну а к 1998 году эпоха перемен, пожалуй, стала исчерпываться. Для новой работы потребовались новые люди. Многие из нас потихоньку засобирались, напоследок гордясь тем, что в эти непростые годы — непростые, в том числе из-за конкуренции со стороны новых радиостанций — нам удалось сохранить популярность у радиослушателей и их доверие.

Владимир Поволяев

И ВСЕ ЭТО — КЛАССИКА

Маяк — это музыка. Она звучит в салонах такси и приемных больших начальников, из настежь открытых окон в летнюю пору и авосек гуляющих пенсионеров. Музыку Маяка узнаешь сразу. Она стала своей, семейной. Как Подмосковные вечера.

Радио — это телевидение для интеллигенции

Музыкальный директор должен иметь хорошую команду, жесткий формат и чистый стол.

Что снится музыкальному директору? Диски, много дисков. Вот они складываются в холмики и горки, которые растут и растут. Их надо прослушать и решить, что пригодно для эфира, что нет. Но ты не успеваешь. И не успеешь никогда. Просто потому, что ухо воспринимает не больше, чем воспринимает. Иначе оно замыливается. Значит, о счастье музыкального директора — чистом столе — можно и не мечтать.

Музыкальный директор вообще не может быть счастлив, потому что по определению он — обидчик. Всегда есть композиторы и поэты, певцы и музыканты, которые рвутся в эфир, а ты, супостат, их не пускаешь. А ведь нехорошо обижать людей, особенно пожилых, ветеранов. Нехорошо, но что делать? Вот приходит поэт N и приносит спортивный шедевр:

Паренек стоит в воротах,

Эй, вратарь, да ты не промах.

Или такое вот рукотворное произведение:

Палочки да елочки, как вы хороши,

Мне бы сторублевочку — выпить для души...

Прикольно, конечно, и даже душевно, но, увы, не для Маяка. Вообще музыкальный директор в своей работе несвободен, он жестко руководствуется форматом. Как только ни ругали, ни проклинали это магическое слово, но не соблюдать формат, то есть концепцию вещания, современное радио не может. Музыкальных форматов в мире множество — классика, отечественная и мировая поп-музыка, рок, фолк, джаз, танцевальная музыка, и это не считая более специфических, вроде нашего шансона, американского кантри или аргентинского танго. Есть и так называемые широкие форматы. Маяк, к счастью, и представляет собой тот самый широкоформатный канал. Говорю к счастью, потому что с широким форматом работать гораздо интереснее. Так вот, мы построили комбинированный музыкальный формат Маяка, основываясь на всех основных жанрах (поп, рок, классика, джаз, бардовская песня, фолк). Однако из каждого брали только популярные произведения. Так, чтобы ни одна социально значимая группа общества вся разом не выключила радио.

Итак, музыкальный Маяк — радио шлягеров, хитов. Казалось бы, с этим всё ясно. Всё? Выяснилось, что вкусы у коллег разные, и не сразу мы выработали единую точку зрения. Поначалу критерий отбора произведений был предложен такой: в эфир даем то, что мы готовы слушать дома, с гостями. Ведь слушатели- те же гости, только более придирчивые и взыскательные. При этом мы принимаем их круглосуточно, так что нельзя их кормить Демьяновой ухой, даже если они сами нас об этом просят.

А ведь просят, да еще как! Есть у нас программа Музыка в подарок. За редким исключением, в заявках — одни и те же шлягеры сегодняшнего (иногда вчерашнего) дня. Признаюсь откровенно, мы даже вывешивали на дверях черные списки песен, которые можно давать в эфир только по специальному согласованию. Это, возможно, очень хорошие песни — например, Как упоительны в России вечера, Засентябрило, Шарманка, Единственная моя и другие — однако, согласитесь, если их включать в программу каждый День, слушатель сам же взвоет. Периодически так и случалось, а особенно негодовали по поводу так называемой ротации — трансляции на правах рекламы. Они шли по особому, рекламному графику, о чем аудитория и не подозревала... Диалоги тут были такие:

— Девушка, а что у нас Жасмин так часто поет?

— Так это реклама, а значит — наши деньги, ведь зарплата государственная — сами знаете, какая...

— А, тогда понятно. А Вы не можете хотя бы передать этому Жасмину, чтобы он пел что-нибудь помелодичнее, например, песни Пахмутовой? (Видимо под Жасмином слушатель поначалу понимал название некоего ансамбля.)

Однако — удивительное дело — вскоре песни Жасмин стали активно заказывать в подарок, из чего можно вывести непреложный закон шоу-бизнеса: чем чаще звучит что бы то ни было, тем лучше. Аудитория всегда хочет знакомого, привычного, пока, конечно, ей это знакомое-любимое не надоест.

К счастью, Маяк — не радио шоу-бизнеса (хотя отдельные элементы его, конечно, есть). Формат — хорошо, но для нас не менее важны авторы, авторские программы. То особенное, штучное, фирменное, что не поставишь диджею в общий музыкальный поток, или, говоря профессиональным языком, в плэй-листы, прекрасно преподносят на блюде своим гостям-слушателям авторы. Наши авторы — это целый космос, уникальные, яркие люди. Среди них фанаты-коллекционеры — Игорь Макаров (программа Чего старенького?), Глеб Скороходов (Мюзик-холл Глеба Скороходова), Артур Макарьев (программа Место встречи Маяк), Василий Косолапое (программы Французские сезоны, Рок-сюрприз).

Это и выдающиеся деятели культуры — композитор Раймонд Паулс (5-серийный радиофильм Импровизация на тему, редактор Л. Дубовцева), режиссер А.А. Белинский (циклы программ Путешествие из Петербурга в Ленинград и Частица черта в нас, редактор О. Таран, режиссер С. Акиньшина), лидер Таганки Ю.П. Любимов (6-серийньтй цикл Что сохраняет память, редактор Т. Приходько, режиссер С. Акиньшина).

Последний цикл, кстати, был удостоен в 2002 году национальной премии Радиомания. Работа, в самом деле, отменная, к тому же Ю.П. Любимов предстает здесь не только как мэтр, нашпигованный оригинальными мыслями и воспоминаниями, но и как человек с колоссальным чувством юмора и самоиронии. Вот, например, его рассказ о том, как в 1974 году он оказался в Миланском театре Ла Скала в качестве режиссера-постановщика оперы Луиджи Ноно Под жарким солнцем любви (дирижер К. Аббадо). Не забудем, дело было в брежневское время.

Ю. Любимов: ...Вопрос о моем участии в постановке решался в ЦК КПСС. Генсек итальянской компартии Энрико Берлингуэр высказал свою просьбу в телефонном звонке Брежневу. На что Леонид Ильич (тут Ю. Любимов, конечно же, гениально копирует нашего генсека) ответил: Видишь ли, Энрико, мои товарищи сказали мне, что композитор ваш — маоист, да и режиссер Любимов не вызывает особого доверия, мы не можем за него поручиться. Давай мы тебе лучше другого пришлем — нашего, хорошего... В общем, тогда поездка сорвалась. Ну, думаю, оно и к лучшему. А то мне уже хоры на сцене начали сниться — все-таки Ла Скала, страшно как-то. Однако прошел год, а Берлингуэр опять за свое, снова звонит Брежневу. И тогда уж меня срочно откомандировали в Италию... Все эти программы и циклы, слава богу, сохранились в архиве, и ими можно гордиться. Как, впрочем, и многим другим, ведь Студия культуры и музыки собрала под свои знамена действительно замечательную команду. Вот легендарная Людмила Ивановна Дубовцева — на все руки мастер, но больше всего меня поражает, как она, подобно фокуснику, достает из рукава выдающихся деятелей культуры, где бы они ни находились. Идет, например, матч Спартак — Бавария. Она звонит Плисецкой и Щедрину в Мюнхен, и те, страстные болельщики Спартака, выходят в эфир со своим комментарием. Причем чувствовалось, как приятно им говорить с соотечественниками, ведь вокруг них — немцы, и все болеют за Баварию.

Или Николай Рыбинский, его еще уважительно называют классиком. Музыка на все времена — его рук дело. Наш классик, можно сказать, родился и вырос на подмостках Большого театра (его отец пел в театральном хоре), знает об опере все или почти все. Даже пресс-служба театра признает его авторитет как знатока-энциклопедиста.

А Светлана Галаган — главный юморист Маяка! В 2000 году она придумала программу Отдыхать, так с музыкой, и к ней буквально повалили артисты оригинального жанра. Однажды рядом со Светой оказался Сергей Дроботенко. Сразу — звонок в прямой эфир: — Меня зовут Татьяна. Я редко смотрю телевизор, и вас вроде бы никогда не видела. Но сейчас ваш голос мне показался знакомым. Наверное, мы с вами где-то встречались. Не могли бы вы описать свою внешность, чтобы я все поняла?

— Татьяна, я тоже чувствую, что мы пересекались (тут Сергей начинает смеяться)... А что до вашей просьбы, то нечто аналогичное произошло на одном моем концерте. В антракте получаю записку: Сергей, я сижу на балконе за колонной, и мне вас не видно. Не могли бы вы описать себя? Представляю, если бы я со сцены или сейчас, в эфире на всю страну, начал бы это делать...

Список замечательных людей нашей команды можно пополнять и дальше. Диджей всех времен и народов Андрей Баршев с потрясающим бархатным баритоном. Его программа Музыкальный автомат, по-моему, завораживает всех женщин страны от мала до велика. Вообще-то идея программы проста: позвонить, выбрать песню и получить приз. Но слушатели, а чаще слушательницы, кажется, главным призом считают вовсе не билеты в театр, книги и диски...

— Андрей, как я рада, что вам дозвонилась. Я пытаюсь уже второй месяц, и вот наконец-то. Я вас так люблю!

— А муж далеко? — на всякий случай спрашивает осторожный Баршев.

— Да что муж, когда я целую вечность ждала встречи с вами...

А ведущая музыкальных программ Татьяна Кильбург даже вышла замуж за своего поклонника. Молодой человек, который ее подвозил, внимательно слушал радио. Татьяна спросила, кто из ведущих ему больше всех нравится.

— Кильбург, у нее как раз смена закончилась, — со знанием дела ответил он.

— А вы знаете, это я.

Теперь у них растет дочь...

Всех, кто служит культуре и музыке на Маяке, перечислить, увы, невозможно (хотя и очень хочется). Но этих людей многое объединяет, и прежде всего — необыкновенно высокий образовательный и нравственный уровень. Почти все у нас — выпускники Московской консерватории, МГУ, Гнесинской Академии. Люди по-настоящему интеллигентные, для которых зарплата, конечно, важна, но превыше всего — интересная работа.

Аудитория Маяка — тоже образованна и интеллигентна (знаю не только по социологическим исследованиям, но и по опыту личного общения). И мне кажется, наши слушатели очень точно чувствуют, что сотрудники Маяка работают не за страх, а за совесть. Именно поэтому, возможно, они остаются верны каналу. Радио — это телевидение для интеллигенции, — прочитала я недавно в одном из писем слушателя, который очень просит не снижать планку. Вот и нам бы хотелось — не снижать...

Ольга Русанова

Магия эфира

Позвонили с Маяка: не соглашусь ли перевести на язык эфира кое-что из своих изданных мемуаров? Как это — не соглашусь? Такого вопроса и быть не может: ведь это станция, которую слушают миллионы! Но вмешалась жена, которой по определению просто положено вносить в любое решение свои коррективы. Притом — всегда неожиданные, которые просто невозможно предвидеть. Очень плохая станция, — веско заявила она. — У меня с ней связаны только дурные воспоминания.

Воспоминания оказались действительно не из лучших. Но еще вопрос, в чью пользу они говорили. Иная хула дороже любой похвалы.

— В семь часов пять минут, — ностальгически вспоминала жена, — на Маяке ежедневно начиналась передача С добрым утром!.

— Ты забыла одно главное слово, — уточнил я. — С добрым утром, малыши! — Жена посмотрела на меня со снисходительным сожалением:

— За кого вы, сударь, меня принимаете? Стала бы я слушать в свои двенадцать лет передачу для малышей... С добрым утром — это юмор для взрослых, обреченных чуть свет бежать на работу. Я вставала с ее позывными, и если в семь тридцать, когда передача заканчивалась, была все еще дома, это с непреложностью означало, что в школу уже опоздала. Не знаю почему, но почти всегда я слушала их юмор до самого конца. Какая противная станция! Мне столько из-за нее в школе досталось!

Женская логика, да еще непререкаемо озвученная с высот слишком юного возраста, имеет обратный эффект. Я и без ремарки жены готов был тотчас броситься в объятья противной станции, когда та меня позвала, теперь же бросился с удвоенной, утроенной страстью. Мстя ей своим увлеченным участием за то, что она так злокозненно подводила мою будущую жену. Приучила ее постоянно опаздывать. И воспитала в ней тот самый юмор, от которого приходится мне страдать до сих пор.

Как славно работалось нам (возможно, правда, не нам, а мне одному, но все же, но все же...) над Моей жизнью в жизни — радиомемуарами, растянувшимися на целых двадцать передач в субботнем и воскресном эфире! С помощью Оксаны Таран, Ольги Русановой, Светланы Акиньшиной и других, столь же добрых и столь же внимательных, которым почему-то понравилось вместе со мной рыться в моей памяти, — с их помощью удалось отыскать в архивах и частных коллекциях множество дорогих мне голосов и познакомить с ними миллионы слушателей, неизбежно превратив тем самым огромную аудиторию в друзей моих друзей. Пусть хотя бы и виртуальных...

Как я был рад, когда, вынырнув из небытия, зазвучали на всю страну безвозвратно, казалось бы, забытые голоса Ивана Жадана и Бориса Дейнеки! Когда дорогие мне Вероника Тушнова и Маргарита Алигер, Павел Антокольский и Михаил Дудин, и еще множество других — талантливых и незабвенных — читали в моей программе по Маяку те самые стихи, которые я сам слышал в их собственном исполнении. Когда звучала — в прямой записи из зала — та самая музыка, которую я полвека назад слышал сам в том же зале, да к тому же в тот самый момент, когда шла эта запись. О, магия эфира!.. Она, оказывается, способна вернуть человеку молодость. Она — это значит люди, которые владеют эфиром. Спасибо им.

Но спасибо им не только за это.

Еще звучала по радио музыка, завершавшая каждую часть моих мемуаров, когда раздался телефонный звонок, — голос был до боли знаком, но он никогда не сопрягался в моем сознании с популярным французским шансоном: нам приходилось общаться — долго и часто — совсем на другой звуковой дорожке. Звонил последний председатель Верховного суда СССР Евгений Алексеевич Смоленцев:

— В каком замечательном обществе, — сказал он, — я провел последние полчаса.

— Общество и впрямь было отменным — Монтан, Пиаф, Азнавур, — но наше со Смоленцевым общее общество состояло до тех пор — правда, очень давно — из казнокрадов, лихоимцев и их покровителей: героями наших прежних бесед были главным образом те, кого позже, с полным на то основанием, признают советской мафией (куда более примитивной, кстати сказать, чем та, которую зовут постсоветской). Не будь Маяка, не предоставь он мне свои волны, я так никогда не узнал бы, что беспредельно честный, беспредельно суровый к преступникам и беспредельно верный закону Евгений Алексеевич Смоленцев тоже не чужд ностальгической грусти и сентиментальной тяги отнюдь не к изнанкам жизни, а к самым лучшим ее проявлениям.

Раздались и другие звонки, пошли все новые и новые письма. Нашлись те, кого я давно потерял в повседневной текучке (толкучке — так будет точнее), в водовороте событий, не позволяющих тормознуть на пути, признающем нынче лишь безумные скорости. Но вот — с Маяком удалось. Он почему-то позволил...

— Здравствуй, Аркадий, — зазвучал в трубке совсем незнакомый голос. — Не пытайся отгадывать, кто это. Последний раз мы говорили с тобой полвека назад. Даже чуточку больше. Нам не было тогда еще восемнадцати. Ты не помнишь, кто из нас был влюблен, — ты в меня, или я в тебя? Или мы оба?..

Я уже узнал! Боже мой, конечно, узнал, но все еще, боясь ошибиться, не смел назвать вслух ее имя.

— Я читала всегда твои газетные очерки...

— Почему же не позвонила раньше?

— Так ведь газета — она и есть газета. Бумажный лист — он, как граница. Ты там, я здесь... А у радио нет границ. Вот послушала передачу, и показалось, что ты рядом и рассказываешь все только мне.

— Бывают же такие случайности, — изумился я. — Как это здорово получилось: включила радио и напала именно на меня.

— А я его просто не выключаю. Маяк работает у меня с утра до вечера. И, как видишь, не зря.

Так противная станция, учившая юмору мою жену в ее малолетстве, вернула мне многих моих друзей и помогла обрести новых. Потому что границ у нее нет. На то она и Маяк.

Аркадий Ваксберг

Париж

Борьба на музыкальном ринге

(Диалог редактора и автора)

Вера Карпеченко (редактор): Идея создания передачи, способной противостоять музыкальным передачам Русской службы Би-би-си, возникла где-то весной 1987 года. Вызвала меня как-то зам. Главного редактора Главной редакции музыкального вещания Всесоюзного радио Нелли Алекперова и предложила подумать.

Сейчас, когда доступно все, трудно поверить, что в ту пору создать музыкальную программу на качественном зарубежном материале была задача почти невыполнимая. Во-первых, из-за самой музыки, которой в нашей фонотеке почти не было. А во-вторых, и это было самое главное, смущало отсутствие автора. Нет, не то чтобы автора не было совсем, но нужен был коллекционер, хорошо знающий различные стили и направления эстрадной и джазовой музыки, тенденции развития отечественной эстрады, знакомый с музыкантами, поэтами и исполнителями и обладающий достаточно универсальной коллекцией.

Артур Макарьев (автор): К 1987 году закончилась череда моих длительных загранкомандировок. В то время я работал в Минвузе СССР, а в Государственный дом радиовещания и звукозаписи (ГДРЗ) принес оригиналы своих пластинок, выпущенных на Мелодии. Серия называлась Место встречи — дискотека. И вот в кафе ГДРЗ на 1-м этаже, что называется, лоб в лоб столкнулись с Карпеченко. Когда-то, в 1970-х, делали с Верой Вячеславовной передачу Песни молодых. Не скрою, работу за рубежом предпочел тогда работе внештатного автора на Маяке. Ну а теперь речь зашла о новом проекте. Договорились сделать пилотный выпуск программы, определить концепцию передачи, которая должна была состоять из трех отрезков по 25 минут и выходить раз в неделю.

Вера Карпеченко: По сути дела, нам нужно было повести борьбу за слушателей популярной в то время программы Севы Новгородцева Рок-посевы. Молодежи она очень нравилась: там звучала музыка, которую в Советском Союзе надо было, что называется, доставать. В теле- и радиоэфире мировая поп- и рок-музыка звучала мало, на пластинках фирмы Мелодия издавалось лишь кое-что. И в целом все эти Битлз, Иглз, Роллинг Стоунз рассматривались исключительно с идеологической, а не музыкальной точки зрения, а потому считались буржуазными штучками, которые совсем ни к чему советскому человеку. Программа Новгородцева изобиловала действительно лучшими образцами теперь уже признанной западной рок- и поп-классики. К тому же она подкупала и вниманием автора к аудитории, его скрупулезной работой с письмами с заявками. Многие свои программы он посвящал исключительно просьбам, которые присылали ему советские фаны, некоторым Сева даже посылал их любимые диски. Причем делал это методично, выходя в эфир каждую неделю (с тремя повторами), в течение многих лет. Словом, оппонент у нас был более чем серьезный.

Артур Макарьев: Я понимал, что могу не бояться передач, посвященных истории поп-музыки, звездам мировой эстрады. Здесь все было ясно. Труднее готовить еженедельные обзоры того, что популярно в мире на сегодняшний день. Тут, конечно, у Севы Новгородцева было куда более выигрышное положение. Но и это оказалось разрешимой задачей. Удалось договориться со своими давнишними друзьями-коллекционерами, один из которых работал в посольстве СССР в Вашингтоне, другой — в Осло, а третий — советником посольства в Будапеште. К тому же, будучи членом худсовета Мелодии, я легко договорился с ведущими отечественными исполнителями о предоставлении записей, как говорится, из первых рук и их участии в выпусках передач.

Вера Карпеченко: И вот мы регулярно стали получать из-за границы записи передач с американским и европейским хит-парадами. Вообще, добывали музыку где только могли. Друзья, соседи — все мы обменивались записями. Как кто-то откуда-нибудь из-за границы вернется, так тут же поступала информация — что привез. Конечно, мой муж, внешторговец, из командировок без дисков не возвращался (как я говорила, возил музыку вместо кофточек). Рэй Чарльз, Барбара Стрейзанд, Пинк Флойд, Смоки, Элвис Пресли, Донна Саммер, Бони М, оркестр Фаусто Папетти... Кое-что у меня накопилось и из прошлой жизни, когда я работала в программе Музыкальный глобус с такими зубрами журналистики, как Владимир Цветов, Игорь Фесуненко, Владимир Познер. Все они были меломанами, работали много за рубежом и, разумеется, привозили записи японской, американской, латиноамериканской музыки.

Артур Макарьев: Кроме того, мы приглашали в эфир интересных гостей: Макаревича и Александра Кутикова, Валерия Шаповалова и Вячеслава Малежека, Вячеслава Добрынина и многих других отечественных исполнителей. Буквально с первых выпусков мы набрали неплохой багаж отечественной и зарубежной музыки. Появились рубрики Для тех, кто любит Битлз, Мелодии прошлых лет, История английского хит-парада.

Передача наша (а назвали мы ее Место встречи — Маяк) выходила в эфир воскресным днем с 13до 14.30, а повторялась в пятницу следующей недели в полночь — как раз в это время начинались музыкальные передачи Русской службы Би-би-си. Правда, в отличие от получасовой передачи из Лондона, наша длилась полтора часа. У нее была трехчастная форма: первые полчаса — новинки, вторая часть — встречи с музыкантами и, наконец, финал — добрые старые хиты, музыка, проверенная временем.

Вера Карпеченко: Как-то в конце октября 1987 года мне позвонил Артур Макарьев: Сева Новгородцев стал начинать передачи на полчаса раньше. Мы добились своего. Представляешь, что должно было произойти в далеком Лондоне, чтобы передвинули передачу на полчаса вперед? Кажется, на нас обратили внимание.

Артур Макарьев: Ровно через 10 лет, в 1997 году, случай свел меня с Севой Новгородцевым в баре Останкино, куда он зашел с группой Юрай Хип после телевизионного интервью. Видно, что-то все-таки произошло тогда, в 1987, в Лондоне, что и десять лет спустя, после того, как я представился, я был встречен не очень дружелюбным взглядом. Нет, до этого мы лично не были знакомы. Но... меня будто бы вспомнили. Да, да, что-то было. А что, Ваша передача все еще существует? Да, — ответил я, — готовится отметить свое 10-летие. — Ну, удачи Вам тогда! Мне пора идти.

Было интересно встретиться с человеком, благодаря которому, по сути дела, и родилась наша программа...

Брожу я как-то по Горбушке, знаменитому рынку аудио- и видеопродукции в Москве, где немало пиратских записей (а покажите мне коллекционера, который не является завсегдатаем на этом рынке?), и что, вы думаете, вижу на одном из прилавков? Правильно, компакт-диски с записями нашей программы. Конечно, пиратские. Приятно, конечно, что наш интеллектуальный продукт востребован на рынке, хотя лучше бы издали нас официально. Глядишь, гонорар бы получили. А так — пришлось за собственные деньги собственные же передачи покупать.

Вера Карпеченко, Артур Макарьев

О вкусах — не спорить?

4-й этаж Дома Радио на улице Пятницкой был своеобразным лобным местом, где казнили и миловали, воспитывали и списывали навсегда. Здесь находились кабинеты Председателя Гостелерадио и его заместителей. Сюда вызывали для проработки и здесь же сдавались праздничные передачи. Здесь же давались установки, что любит смотреть и слушать наш народ. Вот так же однажды вызвали и меня, тогда руководителя музыкальной студии радиостанции Юность, и в приказном порядке сообщили, что с завтрашнего дня я становлюсь заместителем Главного редактора Главной редакции музыкального радиовещания и вместе с Валентиной Рачковской (первым музыкальным маячником) должен развивать радиостанцию, непохожую на других...

И вот — первое для меня знакомство с 4-м этажом в должности музыкального руководителя радиостанции Маяк.

Кабинет председателя Гостелерадио Сергея Георгиевича Лапина. Мы сидим напротив друг друга за огромным овальным столом для заседаний. Повисло тягостное молчание, изредка прерываемое шуршанием карандаша, выводящего на чистом листе бумаги какие-то геометрические фигурки. (Частые посетители кабинета хорошо знали эту привычку его хозяина: вычерчивать кубики-квадратики в тишине, нагнетая тревожную атмосферу ожидания главного решения.)

Наконец, не поднимая глаз, он произнес:

— Я всего несколько дней в Гостелерадио, однако счел нужным пригласить вас (имен и фамилий у нас, как правило, не было), чтобы поговорить о музыкальном Маяке.

Я бросаю взгляд на календарь: 1 июня 1970 года.

— Рапохин ( заместитель Лапина по радиовещанию) сказал мне, что вы — толковый человек, а вот (лезет в тумбочку стола и достает невидимый мне листок-шпаргалку) Петр Нилыч Демичев (член Политбюро ЦК КПСС, а позже министр культуры СССР) — не доверяет музыкантам радиостанции Маяк.

— Сергей Георгиевич, я также недавно на Маяке. Создан новый коллектив, много молодежи, внесено много нового в программу. Мне кажется, что Маяк и должен быть маяком всего нового, интересного. Например, во время мирового первенства по футболу в 1970 году на Маяке появились и еще появятся своеобразные музыкальные соревнования.

— Не понял вас.

— Ну, скажем, транслируется матч Чехословакия—Бразилия. На Маяке в этот день звучит музыкальная программа, в которой как бы соревнуются музыканты Чехословакии и Бразилии.

Как оказалось, я попал в точку. Футбол и хоккей — это была страсть Сергея Георгиевича, которую он разделял с Генеральным секретарем партии. Разговор на некоторое время перешел на хоккей, футбол, любимое ЦСКА. Это был словно тайм-аут. А затем снова напряженный разговор, связанный с идеологической направленностью музыкального Маяка.

А у меня заготовка.

— Сергей Георгиевич, как вы отнесетесь к циклу программ, героями которых будут певцы демократического свободолюбивого направления: Пит Сигер, Боб Дилан, Марлен Дитрих, Дин Рид, Шарль Азнавур?

— Ну что ж, я не возражаю.

Разговор пошел спокойнее. Уже прощаясь, бросил: Будут вопросы — заходи! Прошло какое-то время, и вопросы появились.

На Маяке к тому времени родились, как теперь говорят, хитовые программы. Одна, более спокойная — На всех широтах, а другая, ну просто крутая, с названием Запишите на ваш магнитофон. Достать тогда пластинки таких модных групп, как Битлз, Роллинг Стоунз, было практически невозможно, а тут в эфире — 25 минут самого свежего и качественного музыкального товара. Редакция Маяка стала получать мешки писем примерно с таким соотношением: 90 процентов с просьбой увеличить передачу, а 10 процентов — закрыть как вредную.

И вот раздается телефонный звонок. Я узнаю голос Сергея Георгиевича: Прошу Вас завтра прибыть в ЦК партии, в сектор радио и телевидения к товарищу Орлову к 10 часам. Пропуск заказан. Тут-то и выяснилось, что над 4-м этажом на улице Пятницкой есть свой 4-й этаж в ЦК КПСС.

Приказ надо выполнять!

Точно в 10 часов с огромной сумкой радиобобин я оказываюсь в кабинете Юрия Викторовича Орлова. За столом — несколько непроницаемых чиновников.

— Ну, давайте слушать. Какой хронометраж?

— Каждой программы — 25 минут.

Прослушали первую. Лица всё более хмурые. Ну, — думаю, — беды не миновать.

Началась вторая программа.

— Ну, что это за вопли? — реплика Юрия Викторовича.

— Это не вопли, а крик отчаяния в борьбе за национально-освободительное движение.

Я уже распаляюсь: Юрий Викторович, наша молодежь должна слушать Маяк: и информацию, и музыку, а не Голос Америки. Это прозвучала знаменитая битловская песня Бангладеш — в защиту угнетенного народа. Мы же этим отвлекаем нашу молодежь от зарубежной пропаганды.

Юрий Викторович: Ну, что ты разбушевался? Вот что. Мы сейчас с тобой пообедаем. Посмотри меню комплексного обеда за один рубль 60 копеек. Но прежде у меня к тебе просьба: перепиши всё это лично для меня, дети интересуются.

Ну что ж, продуктивно поработали, теперь можно и пообедать.

Сегодня всё это кажется забавным. А ведь у нас, маячников, было одно желание: сделать всё, чтобы нас слушали, чтобы нас узнавали в радиоэфире и любили. Ради этого, не замечая времени, спорили до хрипоты, забывая о должностной иерархии, и хитрили, как могли, оправдывая модными в те годы лозунгами появление так редко просачивающихся к нам новинок зарубежной эстрады.

И Маяк действительно стал маяком — светом, на который слетались композиторы, поэты, исполнители со своими новыми сочинениями. А главное — он стал светом для миллионов слушателей, ради которых и создавалась эта радиостанция.

Валентин Тернявский

По следам чукчей

Из разговора, подслушанного в коридорах Маяка:

— Что же они там еще придумали? Куда я поставлю эту передачу? Сетка же не резиновая!

— Что ты мучаешься? Ставь на субботу, на вечер, и дело с концом!

— Там что?

— Да ничего. Музыка...

Москва. Пятницкая 25. Музыка в подарок. Так я повторяю по нескольку раз каждую пятницу, субботу и воскресенье с 15 до 20 часов, когда работаю в музыкальном эфире Маяка. Иногда добавляю телефон в московской студии. Пишут, звонят...

Почта Маяка, особенно музыкальная, — это отдельная песня. Если говорить о заявках, то их в общей сложности немного. Во-первых, родственные, типа С днем рожденья, мама, Доченька моя, Храни тебя, сынок. Во-вторых, привычное, из той еще жизни. Ну, скажем, Оренбургский пуховый платок, Раскинулось море широко, Я люблю тебя, жизнь... Далее идет не менее привычное, но уже из жизни этой: Миллион алых роз или Просто любить тебя и, наконец, Домик окнами в сад. И в последнее время — Давай за... Во многих письмах подробные автобиографии с перечислением мест работы, званий, должностей. Очень часто — стихи собственного сочинения... Словом, по письмам отчетливо прослеживается вся новейшая история страны. Я уж не говорю о географии, которая простирается от Сахалина на востоке до Балтийска на западе, от Воркуты на севере до Нальчика на юге. Однако география Музыки в подарок выходит далеко за пределы России. Привычны письма из стран Балтии, Белоруссии, Украины, Молдовы. Попалась за все время пара писем из Финляндии. Но все рекорды бьет Туркмения! Разделенные распадом СССР люди, особенно с невысокими доходами и по этой причине не имеющие возможности увидеться со своими близкими и друзьями, оказавшимися внезапно за границей, возлагают свои надежды на нас и шлют свои поздравления благодаря нашей Музыке в подарок. В этой же почте встречаются и крики о помощи, жалобы на начальство или на нерадивых и подолгу не пишущих детей. Приходят раздраженные письма и в наш адрес: не выполнили музыкальную заявку (Я, как последний дурак, всех предупредил, всем позвонил, но ничего не дождался...), много иностранщины... И еще — почему не прочитали мои стихи, я так старалась. Зато во многих письмах — слова благодарности нам и даже признания в любви. (А слушатель К. предложил автору этих строк немедленно баллотироваться на пост губернатора одной из уральских областей...) В 2003 году мы стали принимать заявки по телефону в прямом эфире. По правде говоря, этим воспользовались в основном москвичи и жители Подмосковья. Хотя попадаются изредка звонки из весьма экзотичных мест. Но они чаще адресованы музыкальной программе, которую я веду по субботам и воскресеньям, — Музыкальный автомат.

Когда-то повсюду, в том числе и в нашей стране, были распространены музыкальные автоматы (опускаешь монетку, нажимаешь кнопку напротив выбранной мелодии, и механическая рука ставит соответствующую пластинку). В отличие от настоящих автоматов, — наш бесплатный, только вместо монетки надо дозвониться в студию, а это, прямо скажем, не всегда легко. Выбор невелик, всего шесть СD, но зато какая музыка!

Бывают весьма забавные случаи. Здравствуйте, можно песню заказать? Только скажите, сколько это будет стоить?

Обычно отвечаю, что деньгами не берем, поскольку в каких деньгах можно оценить нормальное человеческое отношение?

Или еще:

— Знаете, услышал сейчас кусочек из одной вещи. Классная штука, только не помню, под каким она у вас номером. Вот я ее выбираю!

— Пожалуйста, — отвечаю. Как называется?

— Так в том-то и дело, что не знаю, но вещь классная!

— Ну, хорошо, — говорю, — а кто поет?

— Точно не могу вам сказать, но вы уже несколько раз эту штуку передавали, ну просто классный блюз. А голос — заслушаешься...

Загадка. Но я-то знаю, о чем идет речь, и задаю наводящий вопрос:

— А в кино вы эту вещь не слышали?

— Точно! Там еще этот играет полицейского, ну, этот, как его, такой парень... Забыл фамилию. Ну, такой француз-красавчик...

Вот она, отгадка. Фильм называется Убить полицейского, играет в нем Ален Делон, а классная песня — не что иное, как блюз в исполнении Оскара Бентона под странным названием Bensonhurtsblues (совсем недавно я случайно увидел в каком-то американском фильме название местечка под Лос-Анджелесом: Вensonhurts.. Наверное, и блюз оттуда).

А вообще-то, никакая это не игра, а просто музыкальная программа, облеченная в игровую форму для того, чтобы слушатель мог заявить о себе в эфире Маяка. В течение буквально полутора минут идет наша неспешная беседа о том, о сем (погода, профессия, семья, здоровье и прочее). И человек, как правило, мгновенно раскрывается. Слушателям, оказывается, важно, что их не только слышат, но и слушают.

Сорокалетие Маяка — лишь дань цифре и названию. Фактически, можно считать, что принцип его был заложен в самом начале существования отечественного радио.

80 лет назад в нашей стране начала вещание из Москвы первая отечественная Радиостанции имени Коминтерна. Ее программа на волне 3.200 метров состояла всего из двух утренних передач: первая, открывавшаяся Интернационалом, начиналась в 4 утра и в течение 15 минут рассказывала о новостях рынка (не забудем, это был разгар НЭПа), вторая — с 6.30 до 7.15 — представляла собой концерт. Вот когда родилось информационно-музыкальное вещание, которое спустя десятилетия и легло в основу Маяка.

Шестидесятые... Оттепель. Неудержимый романтизм. Надежды и разочарования. Маяк с его краткими новостями и музыкальными получасовками самого разнообразного репертуара, лукаво называемого легкой музыкой, казался настоящим прорывом. Но пролетели 70-е, пришли 80-е, а вместе с ними и FМ-вещание во всем мире... Наконец, нагрянули 90-е годы, и уже другую страну — Россию — буквально захлестнула волна самой разнообразной музыки уже своих FМ-радиостанций. А Маяк оставался все таким же...

Так из самой реформаторской, прогрессивной радиостанции пятидесятых, пройдя свой тяжелый путь против течения, он превратился к концу 90-х годов в самую консервативную. По крайней мере, в своей музыкальной части. Тем не менее он по-прежнему в лидерах, в том числе и среди музыкальных радиостанций. Еще бы! С такой огромной аудиторией, которая не снилась ни одной радиостанции в мире. Кто и как сможет подсчитать, кто и какую музыку хочет услышать? Какой должен быть музыкальный формат, какой процент должна занимать наша музыка, зарубежная, классическая, современная, молодежная, ностальгическая, романтическая, рок и прочее, и прочее? Не все так просто...

Не знаю, кому первому пришла в голову эта подлая мысль — крутить абы кого, лишь бы деньги платил.

Да, так называемое недофинансирование — общая бюджетная болезнь. Да, лишние (лишние?) деньги никогда не помешают. Зато помешает грубое изменение формата, отсутствие элементарных вокальных данных исполнителя, примитив текста и музыки (если можно назвать это таким словом). Но ведь крутят всех подряд, а вы, как поется в одной новогодней песне, думайте сами, решайте сами — иметь или не иметь... Конечно, как ведущий музыкальных программ, я не позволяю себе каких-то категоричных оценок в эфире, но свой выбор я сделал давно, окончательно и бесповоротно в пользу вечной (по моему собственному определению) музыки. Это романсы и джаз.

Несколько лет назад мне довелось прослушать десятки СD с программами многих отечественных радиостанций. Совершенно случайно на одной из них оказалась Всемирная поэзия чукотской радиостанции Пурга, которая поразила меня выбором стихов и профессионально сделанным музыкальным сопровождением. Так родилась нынешняя моя программа У камина Маяка: пять-шесть романсов, плюс пара-тройка стихотворений российских и зарубежных авторов. И знаете, что-то получилось... Во всяком случае, есть хорошая почта, да и руководство благосклонно молчит. Что же касается джаза, тут тоже мне выделили что-то около 23 минут, и я с удовольствием копаюсь теперь в энциклопедиях, справочниках, биографиях.

И пока никто не возражает.

Андрей Баршев

Незабытые мелодии

Рассказывает Всеволод Тимохин

Программа Редко звучащие записи выходила с марта 1965 года. Почему такое название? Дело в том, что многие записи — из Государственного телерадиофонда, из частных собраний, в эфире почти не звучали. Вообще не были известны публике. Видимо, считалось, что широкой аудитории такую музыку (то есть классическую, но не шлягерную) не понять. (То же, собственно, происходит и сегодня — классику в эфире мы почти не слышим.)

В программу Маяка я старался привлечь частных коллекционеров. С кем я работал? Была при Клубе филателистов секция филофонистов. Там было много интересных людей. Например, Иван Федорович Боярский. У него была огромная коллекция пластинок на 78 оборотов, в основном — западных. Больше всего он интересовался вокальной музыкой — операми, камерными произведениями. Незадолго до смерти (в 70-е годы) он отдал в Театральный музей имени Бахрушина все 10 тысяч собранных дисков.

А еще один потрясающий Клондайк обнаружился прямо в телерадиофонде: я имею в виду уникальный немецкий архив, привезенный в 1945 году из Берлинского Дома радио в Москву. Это были записи классики и эстрады, даже, представьте, с отдельным каталогом, составленным директором фонотеки радио в 1940 годы Михаилом Штутиным. Кстати, впервые на магнитную пленку немцы начали записывать музыку и программы в 1942 году, более того, они даже производили опыты по стереозаписи. У нас в это время ни о чем таком и не помышляли. Записи на радио делались на так называемых тон-фильмах, это звуковая дорожка киноленты. Однако с получением немецкой пленки (а также и магнитофонов) потихоньку и мы стали осваивать новую технологию.

Так вот. Узнав о существовании этого архива, я в буквальном смысле проник туда, познакомился с мастерами группы реставрации и предложил: Ребята, давайте почистим эти записи и сделаем их достоянием наших слушателей.

Так в эфире Маяка появились выдающиеся немецкие вокалисты Мария Чеботари, Эрна Бергер, Хельге Розвенге, Генрих Шлуснус, Петер Андерс, а также скрипачи Вольфганг Шнейдерхан, Ваша Пшигода, пианисты Элли Ней, Фридрих Вюрер, дирижеры Герберт фон Караян, Артур Ротер, Клеменс Краусс, Карл Бем, Вильгельм Фуртвенглер (правда, его записи до меня использовал Константин Аджемов в программах 1 -го канала Всесоюзного радио). Потом все это богатство появилось на пластинках: мы занимались их созданием вместе с редакторами фирмы Мелодия. К сожалению, многое из того архива было по цензурным соображениям уничтожено в Москве (например, весь Бах, и прежде всего кантаты — считалось, что это религиозная музыка). Так что ни одной кантаты Баха записи тех времен не осталось, ни здесь, ни даже в самой Германии. Кстати, помимо нас, немецкими архивами (в частности, Мюнхенским) интересовались американцы, уж они-то не преминули многое издать.

В 1989 году трофейная коллекция была возвращена в Германию — при условии, что немцы вернут нам ее в оцифрованном виде. Но, увы, они не сделали этого, хотя у себя в Германии весь материал издали на компакт-дисках.

И еще вот что любопытно. Наша работа по введению в культурное пространство не известных ранее записей сразу же была замечена. Особенно это касается записей Фуртвенглера. С наших пленок, которые мы обязаны были сдавать в радиофонд, выпускались пластинки на Мелодии. А потом уже с этих пластинок изготавливались копии за рубежом — в Германии, Франции, Англии (всюду, где есть фуртвенглеровские общества). И интересная деталь: телерадиофонд нас все время теребил. Мол, вы уже сдали пленки в фонотеку, у нас есть дубли, ликвидируйте же наконец немецкие оригиналы, так как они-де занимают много места. Иногда удавалось что-то спасти. Так, одну из пленок я вытащил из коробки, обреченную на размагничивание — а это был концерт Бетховена для скрипки с оркестром, солист Эрих Рен (1-я скрипка Берлинского филармонического оркестра), дирижер Вильгельм Фуртвенглер.

Некоторые коробки были не расшифрованы, и никто не знал, что там такое. Например, достаем пленку — ясно, что это 5-я симфония Брукнера, да дирижер не указан. Запись слушали всем миром, здесь, в реставрации, и вот диалог режиссера-реставратора Бориса Смирнова и редактора фирмы Мелодия Пантелеймона Грюнберга.

— Никого тебе не напоминает?

— Да чистый Фуртвенглер.

Все сошлись на том, что это его манера. Сейчас эта запись широко известна, она была сделана в 1942 году в зале Берлинской филармонии.

Конечно, сейчас другие времена. Кто мог предположить, что так быстро в нашу жизнь войдет цифровой формат, и пленки, виниловые пластинки и кассеты утратят всякий смысл? И все-таки старые коллекции — настоящее сокровище. Сколько в последнее время ни появилось записей оперных басов, но выше Федора Шаляпина все равно ничего нет.

Рассказывает Глеб Скороходов

К сотрудничеству на Маяке меня привлекла Ольга Русанова. Начали мы в преддверии трехсотлетия Петербурга с рассказов о ленинградской эстраде. Здесь было много неожиданных для широкой публики тем. Ведь мало кто задумывался, что лучшие джаз-оркестры страны родились именно на берегах Невы. Например, оркестр Леонида Утесова. Он впервые выступил на праздничном утреннике 8 марта 1929 года на сцене Малого Оперного театра (МАЛИГОТа), что на площади Искусств. Почему в опере? Да очень просто: не кто иной, как трубач оркестра этого театра Яков Скоморовский (впоследствии руководитель знаменитого ленинградского джаз-оркестра) помог Утесову создать свой знаменитый оркестр. Причем — забавная история. Когда Утесов пришел на первую репетицию, он не обнаружил... музыкантов. Жутко расстроился. Но оказалось, зря. Одиннадцать новоиспеченных членов джаз-банды по привычке уселись в оркестровой яме. Утесов вытащил их на свет божий, на сцену, чему эти люди с консерваторским образованием были немало удивлены. Как, впрочем, и многому другому. Например, Утесов говорил: в таком-то эпизоде тромбон должен объясниться в любви скрипке. И предлагал тромбонисту встать при этом на колено. Тот: Ни за что. Но в результате встал. Однако вскоре против неслыханного утесовского цирка восстал сам Скоморовский, который в результате увел многих музыкантов и основал свой оркестр.

Вообще джаз-оркестры в Ленинграде стали появляться один за другим: Георгия Ландсберга, Николая Минха (это конец 1930-х), Алексея Семенова (художественным руководителем его оркестра был Исаак Дунаевский), а после войны — ансамбль Дружба Броневицкого (кстати, у него играл Михаил Шифутинский) и другие. Я был весьма доволен, что в эфире Маяка, в цикле программ Известные имена, знакомые мелодии удалось собрать весь этот материал.

Начав с Ленинграда-Петербурга, я вошел во вкус. И следующий цикл программ посвятил Второй профессии — рассказывал об известных артистах, начинавших с работы, весьма далекой от театра, эстрады и кино. Немногие знают, что Сергей Лемешев был сапожником и краснодеревщиком, Зоя Федорова начинала у станка, Николай Крючков работал на Трехгорке наладчиком, Георгий Виноградов — связистом на вокзале, Марина Ладынина преподавала в сибирской школе. Причем их первая профессия не была кратковременной, в ней проживались годы.

Что меня по-настоящему радует, так это огромный интерес аудитории к программам о музыке прошлого. Я убедился в этом, будучи, например, на кинофестивале Южные ночи, что проходил в сентябре 2003 года в Геленджике: мне куда больше благодарственных слов довелось выслушать о передачах, что звучат на Маяке, чем о моих телепрограммах. Оказывается, радио слушают, да еще как! Актеры, с которыми я общаюсь на съемках Киноисторий Глеба Скороходова, обычно признаются: Каждое субботнее утро для меня начинается со встречи с вами на Маяке. А однажды, после передачи о Клавдии Шульженко, мне позвонила Алла Пугачева (не секрет, что Алла Борисовна боготворит Клавдию Ивановну и очень хорошо знает ее творчество):

— Глеб Анатольевич, вы уверены, что Шульженко пела песню На тот большак?

-Да.

— Может, она ею только распевалась?

— Распевалась — безусловно. С этой песни она начинала свои ежедневные занятия по вокалу.

— Вот я и говорю.

— Да нет, Алла Борисовна, я даже был редактором пластинки, на которой есть запись этой песни.

После этого разговора я переписал для Пугачевой эту песню, чтобы она еще раз насладилась своей любимой Шульженко.

Получаю я письма, в которых люди искренне благодарят за то, что мы не забываем классику нашей песенной эстрады, и радуются тому, что мы даем возможность познакомиться с песнями, появившимися на свет еще до рождения слушателей. Шлют и посылки. Вот недавно получил потрясающий подарок из США — диск оркестра Хэла Кемпа, который в нашей стране практически не знают. Хотя Хэл Кэмп жил и творил аж в 1940-е годы. Тут вот какая вышла история. В свое время на Мелодии, где я долгие годы работал, вышла пластинка с записью песни Любовь на продажу Кола Портера из мюзикла Американцы (забавно, что у нас название этой песни, по цензурным соображениям, было заменено на просто Любовь, хотя в мюзикле ее пели проститутки). Так вот, на этой пластинке ее играл оркестр Фреда Уоринга Уорингс Пенсильванианс. Когда же теперь я услышал ту же вещь в исполнении оркестра Хэла Кэмпа, то понял, что это на порядок выше. И был счастлив представить эту запись в программе Маяка Мюзик-холл в 2004 году (первое исполнение в российском эфире). А заодно — поведать людям о трагической судьбе Хэла Кэмпа: в 1940 году он ночью возвращался из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско и внезапно врезался в пальму, не доехав буквально 400 метров до города. Ему было всего 35 лет,и он погиб на руках у жены. Записей его оркестра осталось мало, но они все первоклассные. На Западе выходят до сих пор — на СD и даже на виниле. Так что огромное спасибо нашему слушателю из США, который прислал пластинку и тем самым помог открыть это имя российскому слушателю.

В процессе подготовки программ для Маяка я все время совершаю маленькие открытия. Скажем, делая первую программу об Элле Фитцджералд, обнаружил неизвестные мне доселе записи. Оказывается, работая в оркестре Чика Уэбба — маленького злобного человечка, который запрещал своей солистке работать где бы то ни было еще, — она тайно записалась с оркестром Бенни Гудмена. Но испугалась скандала и попросила эти записи не выпускать. Представьте, они много лет пылились на полке. И только в конце 1989 года впервые появились в Англии на компакт-диске Бенни Гудмена. Все они, разумеется, также попали в эфир Маяка.

К 100-летию кино в 1995 году как редактор-составитель я подготовил два компакт-диска Великие и неповторимые. Это уникальный альбом, созданный благодаря полученным из Госфильмофонда первым, подлинным, а не переозвученным копиям. Мало кто знает, что за многих актеров на экране пели другие, и зритель слышал голоса совсем не тех, кого видел на экране. Возьмем Веселых ребят. Представьте, существовала копия (и одно время зритель знал только ее), в которой за Орлову пела Леокадия Масленникова, а за Утесова Владимир Трошин. Благословил это переозвучание в свое время сам режиссер Григорий Александров. А в фильме Путевка в жизнь вместо Михаила Жарова пел его сын. Восстановить справедливость и дать в эфир первоисточник — одна из задач программы Мюзик-холл.

Столкнулся я при подготовке программ и с другой напастью: оказывается, в природе не существовало аудиозаписей многих песен из фильмов в оригинальном исполнении. Например: Николай Черкасов в фильме Дети капитана Гранта пел песенку Паганеля. А для радио такой записи не было — она существовала только на кинопленке. Как не было и записей Валентины Серовой (имеются в виду песни из фильмов Девушка с характером и Сердца четырех). Зато были эти же песни в хороших, но все-таки не подлинных версиях Клавдии Шульженко, Веры Красавицкой. А сцена из фильма Свадьба, где Зоя Федорова и Яков Свердлин поют Разлуку, или Песня таперши в фильме Пархоменко в исполнении Фаины Раневской! Все эти записи практически мы не слышим по радио. А вот в наших программах они звучат.

Рассказывает Игорь Макаров

Если бы мне, инженеру одного из московских НИИ, радиотехнику по профессии, в конце 70-х годов сказали, что лет через десять я стану выступать по Всесоюзному радио, конечно, я бы сильно удивился. Хотя, если покопаться в собственной биографии, некоторые предпосылки все же имелись. Еще учась в школе, с пятого по десятый классы я был бессменным диктором местного радиоузла. Читал школьные новости, объявления, участвовал в еженедельных и праздничных передачах. Так что уже в младом возрасте представлял, какое поистине магическое воздействие на аудиторию несет слово, сказанное по радио.

Музыкальный же вкус сформировали патефонные пластинки, имевшиеся у нас дома. Среди них было несколько трофейных, привезенных еще с фронта, в том числе запрещенного эмигранта Петра Лещенко. В то время, как мои ровесники в середине 1960-х восторгались ансамблем Битлз, я переслушал почти всех гигантов отечественной эстрады: Утесова, Шульженко, Русланову, Юрьеву, Бернеса, Александровича и других. Более всего мне нравилась танцевальная музыка 1930-х годов в исполнении знаменитых наших и зарубежных биг-бэндов.

Еще одним толчком к развитию коллекционных наклонностей стало появление в нашей семье тяжелого и громоздкого, но весьма передового по тем временам аппарата — магнитолы Вайва каунасского радиозавода. Записывать музыку с эфира на пленку было чем-то сродни азарту охотника или рыболова — хотелось поймать нечто редкое, чего ни у кого из друзей не было. Основным полем такой охоты являлась только-только появившаяся радиостанция Маяк. Так что филофонистом и слушателем Маяка я являюсь тоже вот уже 40 лет Любимой моей передачей в 60—70-е годы была утренняя рубрика Маяка Опять двадцать пять. В ней звучало много хорошей музыки, сдобренной шутками, анекдотами, юмористическими рассказами. Кстати, до сих пор не могу разыскать многие песни из тех передач — не сохранились они в радиофонде.

С того времени началась в эфире ловля музыки, которую на пластинках встретить было почти невозможно. И это меня всегда удивляло — почему самые интересные и модные шлягеры невозможно купить в магазине? Отчасти для того, чтобы разрешить этот злободневный по тем временам вопрос, в конце 1980-х пришел я работать на фирму Мелодия и понял, что не доходят эти пластинки до масс, мало их выпускается. И вот, чтобы помочь таким же, как я, меломанам, зашел как-то в музыкальную редакцию Всесоюзного радио и предложил организовать передачу для коллекционеров. А там меня привели в студию и сказали: Хочешь создать передачу — садись перед микрофоном и говори. Так совершенно неожиданно я стал радиоведущим в амплуа популяризатора музыки прошлых лет. Почему именно прошлых? Потому что современную эстраду пропагандировать не нужно — она сама изо всех щелей лезет.

А великие корифеи ушедших эпох, увы, уже никогда не выйдут на сцену — их голоса остались только на старых пластинках. Они на современных радиостанциях как-то вдруг стали неформатными. За них нужно вступиться, донести до слушателя. Первая созданная мною радиопередача называлась Моя любимая пластинка, просуществовала она пять лет. Вторую — Чего старенького? — придумала в 1997 году редактор Маяка Елена Труханова. Какими-то изысканиями, историческими исследованиями я никогда не занимался. Хотя раза два-три пришлось-таки поучаствовать в поисковой работе.

Помнится, я проводил расследование в отношении популярнейшего произведения — довоенного танго Брызги шампанского. Не одно поколение меломанов плясало под эту поистине легендарную инструментальную пьесу. Но вот никто не мог сказать, как она называлась в оригинале, кто автор и что за оркестр исполняет. Перепись с иностранного диска на советских патефонных пластинках появилась в 1937 году. На этикетках значилось: Брызги шампанского. Танго. Исполняет оркестр под управлением ЛЮИСИ. Более полувека это было общепринятым. Так значилось и на переиздававшихся долгоиграющих пластинках и даже на компакт-дисках. Вот только ни одному из знакомых мне коллекционеров фамилия Люиси больше нигде не встречалась. Зато попадались довоенные патефонные пластинки французского отделения фирмы Роlydor с записями оркестра под управлением Хосе Люкьеси (Jose Lucchesi), выступавшего в 20—30-х годах XX века в Париже. У нас было сильное подозрение, что мифический Люиси и был тем реальным Люкьеси, только работники советского Грампласттреста исказили его фамилию (что случалось в те годы весьма часто). Но как доказать?

Однажды мне удалось совершенно случайно заглянуть в тетради регистрации грамзаписей 1937 года, в которых были проставлены даты записей и матричные номера пластинок. Заполнялись тетради от руки. Так вот, против названия Брызги шампанского графа Авторы осталась незаполненной, а в графе Исполнитель стояло: Лючеси (то есть прочтение латиноамериканской фамилии на английский манер). Только написано столь коряво, что буквосочетание че был воспринято последующими инстанциями как буква и. Поэтому-то на этикетках советских изданий и значился несуществующий Люиси.

С авторством же получилось еще хлеще. Уже в наши дни кто-то из редакторов радио, заполняя карточку в радиофонде, назначил автором танго знаменитого Оскара Строка. Конечно, Строк был гениальным композитором, но музыку Брызг шампанского не писал. Утка вылетела и пошла гулять по радиостанциям и репертуарным спискам. В конце концов, коллекционерам удалось найти зарубежную пластинку — первоисточник. Брызги шампанского — не совсем точный перевод. Если дословно — Пенящееся шампанское (или Пузырьки шампанского). Хотя, конечно, Брызги звучит поэтичнее. Да и привыкли уже все к такому названию. Автором же значился некто А.М. Люкьеси (скорее всего, брат руководителя оркестра). Так удалось закрасить еще одно белое пятно музыкальной истории.

В другой раз, несколько лет назад, мне пришлось заниматься поисками автора и исполнителей весьма известного в 60-е годы так называемого Албанского танго (Вдали погас последний луч заката...), Я хорошо помню, как его пели в то время в застольных компаниях, во дворах. Наверняка и в ресторанах. В общем, так сказать, народный был хит. В 70-е годы по рукам ходили магнитные пленки, где это танго исполняла солистка полуподпольного ленинградского ансамбля Братья Жемчужные Н. Игнатьева. А вот на официально изданных грампластинках оно не попадалось. Радиослушатели же настойчиво просили отыскать пластинку и прокрутить в эфире сей музыкальный документ ушедшей эпохи.

Стал я названивать артисткам, работавшим на эстраде в те годы, и каждой по телефону пел один-два куплета. Собеседницы сразу вспоминали песню, но уверяли, что не записывали ее ни на радио, ни на пластинку. Неожиданно среагировала Гелена Марцельевна Великанова. Прослушав мое проникновенное пение, она вполне серьезно заметила:

С Вашим голосом Вы можете петь в ресторане и зарабатывать много денег. (Подозреваю, ресторан в устах звезды эстрады и педагога означал нечто низменное, недостойное высокого искусства. Похвала сомнительная, но мне все равно было приятно.) В 2002 году Албанское танго записал ансамбль Васса и Ностальгия. Это русская интерпретация албанского танго Бабочка, также отыскавшегося на долгоиграющем миньоне 40-летней давности (и включенного в один из выпусков лазерной серии Дискотека у радиолы, информационным спонсором которой является Маяк). Только для русского варианта пришлось еще сочинить и припев, так как в 60-е пели без оного — одни куплеты. И что вы думаете — сел и сочинил. Слушателям понравилось. На концертах, говорят, тоже неизменно этот номер проходит на ура.

И все же главным в своей работе считаю не исторические исследования, а качественное воспроизведение старой музыки, что неизбежно связано с реставрацией звука. И к этому удалось приложить руку. С участием московских коллекционеров, среди которых и я, издан ряд компакт-дисков музыки прошлых лет с высококачественной цифровой реставрацией серии Дискотека у патефона, Дискотека у радиолы, В русском ресторане изданные фирмой RDМ. Направление это некоммерческое, требует спонсорской поддержки и продвигается ныне в основном силами энтузиастов-любителей.

Как-то я обращался по вопросам переиздания и реставрации исторического музыкального наследия в Министерство культуры. Ответили вежливо и стандартно: ...в настоящее время не имеется возможностей. А мне кажется, должна быть Государственная программа в этом направлении. А то скоро и те последние резервации музыки ретро, существующие пока в эфире, могут сойти на нет...

МАЯКовские окна роста

Есть такая песенка: А в детство заглянуть так хочется!.. И ведь не только в детство. В разные годы. Ушедшие... Но оставшиеся в памяти яркими вспышками интересных встреч, порою неожиданных поступков, дел... А было ли это? Но вот по радио транслируется концерт по заявкам. Звучит Вальс из кинофильма Мой нежный ласковый зверь. В телевизионной программе Алла Пугачева вспомнила давнюю свою песню Маэстро...

Было. Вот они — сохранившиеся документы!

...Свои первые 20 лет Маяк жил и существовал в двух абсолютно самостоятельных измерениях: 5 минут информация и 25 минут музыка. Даже географически находились они в разных точках Москвы: информация — на улице Пятницкой, музыка — в составе Большой музыкальной редакции на улице Качалова. Группе музыкальных маячников позволяли экспериментировать, допускать какие-то вольности и даже иметь собственный гриф Только для Маяка!

На негусто заселенном тогда поле государственных СМИ Маяк казался смелым в общем информационном строю. Что же касается музыки... Благодаря подвижности эфирной сетки, мобильности и творческому горению корреспонденты музыкального Маяка всегда оказывались в центре всех ярких событий культурной жизни: прямые включения во время спектаклей Большого театра, Мариинки, Киевского оперного и других; репортажи и прямые трансляции конкурсов и фестивалей, интервью звезд отечественных и импортных. Появилась и собственная музыкальная фонотека Маяка, которую пополняли все родственники и знакомые, привозя зарубежные эстрадные новинки — большая в те времена редкость!

Этот свежий ветерок, творческий задор молодой радиостанции, естественно, не остался незамеченным. И стали собираться на Маяке и маститые, и молодые композиторы, поэты, исполнители. И так же, как в 60-е, главным художественным клубом были кухни (помните у Высоцкого Кухонные посиделки?), так и у нас, на улице Качалова, творческим центром стали импровизированные гостиные с повидавшими виды креслами и колченогими столиками в коридоре 4-го этажа.

Идешь по коридору: шумная компания — Ширвиндт, Державин, Андрей Миронов, Сева Ларионов — обсуждает очередную праздничную программу. Через несколько шагов близорукий Лев Иванович Ошанин, вплотную приблизив к глазам бумажку с написанными от руки стихами, громко читает слова к рождающейся песне. По подоконнику, как по клавиатуре рояля, аккордами выстукивает мелодию и громко поёт свой очередной марш Серафим Сергеевич Туликов, У другого окна робко кого-то высматривают два начинающих белорусских композитора — они только что с поезда Минск—Москва и сразу в редакцию. Это Игорь Лученок и Эдуард Ханок. Волнуются. Их еще почти не знают в Москве...

Вот так же появился в нашем густо населенном коридоре и композитор из Молдавии Евгений Дога. Записи принес на рассыхающихся бобинах. Пока в аппаратной мы приводили их в порядок, наслушались и подружились. Музыка молдавского композитора зазвучала на Маяке. И вот как-то я говорю Жене (тогда еще он не был маститым Евгением Дмитриевичем): Почему ты никак не напишешь песню о Кишиневе? Нам так нужны для программ песни о городах! Прошло какое-то время, и мне звонит из Кишинева Дога: Я написал песню о Кишиневе. Слушай. И в телефонной трубке зазвучал дивной красоты голос. Я спрашиваю: Кто поет? — Не отвлекайся! Песню слушай! Я опять: Кто поет? — Да тебе имя ничего не скажет: у нас учится в Кишиневе в музыкальном училище, полуцыганка, полумоддаванка, полукраинка. — Имя скажи. — Соня! Ротару! А песня понравилась? — Очень. Привози скорее, нужен перевод на русский язык! Всё в том же коридоре познакомила их с поэтом Владимиром Лазаревым, А потом приехала из Кишинева эта неизвестная Соня Ротару, записала песню. Это была ее премьера на московском радио. А музыкальная строчка песни Мой белый город каждый час звучит теперь в Кишиневе на башне городской ратуши. А я тайно радуюсь: Песня родилась на Маяке.

Что же касается вальса из кинофильма Мой ласковый нежный зверь, то тут тоже Маяк оказался первым. На сей раз встреча наша с композитором произошла в Кишиневе. Я приехала в командировку на фестиваль Мэрцишор, а Дога вернулся из Москвы с только что записанной музыкой для кинофильма Мой ласковый нежный зверь... В общем, Вальс этот зазвучал на волне Маяка, и только через год его услышали в кинофильме. Забавная по этому поводу у меня произошла встреча в Париже. В одном из переходов парижского метро услышала я знакомый до боли вальс. Играл на аккордеоне нищий музыкант. Я поинтересовалась: откуда известна ему эта мелодия? Ответ меня потряс: это старинный французский вальс! Переубедить уличного музыканта мне не удалось, зато мой рассказ об этой встрече самому автору вальса очень понравился. Только посокрушался, что авторские от такого исполнения композитору не поступают.

Авторитет Маяка рос. Композиторы из всех республик Советского Союза становились не только нашими авторами, а и друзьями. И только в дождливой Латвии оставался по-прежнему далеким и загадочным композитор Раймонд Паулс. Нам присылали его записи по официальному обмену без всякого в этом участия самого автора. И вот в Киеве — выездной общесоюзный конкурс артистов эстрады. Маяк, как всегда, выдает в эфир ежедневные музыкальные обзоры по трансляции из Киева. Среди участников — ансамбль Модо из Латвии. Художественный руководитель — Раймонд Паулс. До сих пор не могу вспоминать их конкурсное выступление без чувства ужасной неловкости: члены жюри решили, что это слишком западный (а это звучало как клеймо) ансамбль, артистам не дали доиграть свою программу до конца — просто увезли со сцены (она была вращающаяся). Там мы и познакомились. И подружились на долгие годы. Паулсу уже было тесно тогда в рамках своей одной республики. В нашем коридоре познакомился он с российскими поэтами, стали появляться его песни на русском языке. Но настоящий бум вызвала песня Маэстро. Кстати, о моем участии в рождении этой песни написал в своей книге Илья Резник. А дело было так: мне очень хотелось, чтобы Пугачева спела песню Раймонда Паулса Два стрижа на стихи Андрея Вознесенского. Алла уезжала тогда на гастроли, и я отдала ей кассету с записью этой песни. На гастролях каждый вечер (почти как у Блока ...И каждый вечер в часназначенный...) после концерта слушала она эту запись, но не успевала включить микрофон, когда песня заканчивалась, и там сразу же начиналась другая мелодия. Вот та, другая мелодия и заинтересовала певицу. Рядом был Илья Резник. В общем, вернулись они в Москву с готовой песней Маэстро.

На меня же возложили самую малость — сдружить не общавшихся в те годы друг с другом Пугачеву и Паулса, посадить их за один рояль... Всесоюзная премьера этого шлягера состоялась одновременно в новогоднюю 1981 года ночь на Маяке и в телевизионном Огоньке. На следующий же день восторженные радиослушатели и телезрители Пугачеву и Паулса поженили, и потом несколько лет редкая наша музыкальная программа обходилась без этой песни. Звучит она и сегодня. А ведь вот эти творческие треугольники: А. Пугачева — Р. Паулс — А. Вознесенский и А. Пугачева — Р. Паулс — И. Резник родились в нашей коридорной гостиной Маяка.

Или вот еще — Андрей Миронов! Как говорится, сам бог велел приглашать его вести праздничные программы 8 Марта. Одно его появление в эфире — уже подарок к женскому празднику. А ведь это и его собственный День рождения.

Андрей Александрович появлялся в нашей комнате: знаменитый, элегантный, внося с собой шлейф немыслимых ароматов неизвестной нам в те годы парфюмерии. Поздравим милых дам? Какие песни в букете? Сколько было придумано с ним за нашими колченогими столиками! А однажды Андрей со вздохом заметил: Хоть бы кто-нибудь написал для меня что-нибудь джазовое! Вот мы с Паулсом знакомы еще со времен кинокартины Три плюс два, а он даже не знает, как я обожаю джаз! И закипела работа в нашей маячной творческой лаборатории. Паулс поездом высылает ноты. Созваниваемся с Робертом Рождественским. Он приходит. Всё в том же коридоре пытаюсь я напеть мелодию. Роберт Иванович набрасывает рыбу (так называется ритмическая словесная подтекстовка для работы поэта на уже готовую мелодию). Рождается песня Старые друзья. Первая репетиция Андрея — в нашей редакционной комнате. Он несколько раз прослушал инструментальную фонограмму, примерил ее на себя. Счастлив, что в песне есть проигрыш — значит, возможна в этом месте любая актерская импровизация. А я сразу прикидываю, что для радио будет нужен свой вариант. Так композитору и объяснила, и он согласился. Это можно заметить, сравнив телевизионную и радийную запись песни Старые друзья.

Вот еще одно доказательство доверия Андрея Миронова нашей радиостанции. Уже после столь неожиданного трагического его ухода из жизни вдруг позвонил из Киева неизвестный мне музыкант: Мы с Андреем Александровичем Мироновым записывали несколько песен. Он мне оставил ваш телефон. И вот теперь я эти записи высылаю. Это было как раз накануне Дня рождения Андрея. Естественно, я уже сделала передачу, посвященную любимому артисту, в которой, в частности, и мама Андрея, Мария Владимировна Миронова принимала участие. Среди присланных из Киева записей оказалась песня с таким щемящим нежным обращением сына к маме! Боясь разбередить еще незажившую рану потери сына, я не сказала Марии Владимировне ни о песне, ни о времени выхода передачи. Но кто-то её услышал в эфире Маяка, сообщил, и Мария Владимировна, очень обидевшись, попросила меня принести запись и песни, и всей передачи. Возможно, они и хранятся сейчас в архивах Музея семьи Мироновых.

У нас было столько планов на сотрудничество Андрея Миронова с Маяком. У него была уникальная джазовая фонотека, и мы задумали цикл В шкафу Андрея Миронова. Он острил: У каждого в шкафу — свой скелет. А у меня — скелеты джазменов, намекая на хранящиеся у него записи, сделанные еще в эпоху запрета джаза на рентгеновских снимках. Я была уверена, что цикл у нас получится...

Каждый из моих коллег маячников может рассказать разного рода истории, связанные с любимой радиостанцией. Быть может, потому что так молоды мы были..., и нам так интересно было что-то придумывать, создавать творческие союзы: композитор—поэт—исполнитель. Странно! Мы всё успевали: репортажи, трансляции, все новинки театра и кино, И как мы зажигались от слов: вот есть хорошая мелодия (хорошие стихи)! И снова устраивались худсоветы на нашем 4-м этаже на улице Качалова, в Музыкальной редакции с грифом — Только для Маяка.

Р.S. Эти воспоминания вовсе не для того, чтобы противопоставить прошлое сегодняшнему дню. Время внесло свои коррективы. Старые наши неуклюжие МЭЗы (профессиональные магнитофоны) уступили место компьютерам. Нет уже рассыпающихся бобин с пересохшими пленками. Но царит тот же дух творческого поиска и дружбы с артистами, композиторами, поэтами. И я звоню кумиру сегодняшнего дня Николаю Баскову и слышу: Я сейчас в Испании, записываю дуэты с Монсеррат Кабалье! Премьера — только на Маяке! Пусть так и будет всегда на Маяке!

Людмила Дубовцева

НЕ ТОЛЬКО ИНФОРМАЦИЯ

А еще Маяк — это мелодия слов и звуков, души и сердца. Это мелодия радости и слез, счастья побед и горести поражений. В настоящей главе — лишь несколько аккордов этой мелодии.

Юмор— дело хлопотное

1968 год, год рождения программы Опять 25, — конечно, не 1937-й, но юмор в нашей стране все-таки по-прежнему оставался делом рискованным. На кухнях острить еще можно было, а вот в программах государственного радио и ТВ... — тоже можно, но очень осторожно.

Вот что писали заведующий отделом сатиры и юмора Всесоюзного радио В. Аленин и его заместитель А. Егоров в статье, посвященной сотому выпуску программы Опять двадцать пять (Советское радио и телевидение. 1968. № 8):

У колыбели было шумновато. Шли довольно бурные дебаты о судьбе детища, которое вот-вот должно было появиться на свет. Что именно делать — в принципе, было ясно. Требовалось создать утреннюю передачу, которая смогла бы зарядить радиослушателя хорошим настроением на весь рабочий день, которая несла бы в себе добрую шутку, веселую песню и вместе с тем полностью отвечала бы духу радиопрограммы Маяк — программы информационно-музыкальной, не терпящей, как известно, крупных полотен ни в каком жанре.

Неясным оставался второй вопрос — как делать? — включавший в себя массу подвопросов, начиная от как назвать и кончая чем кончать передачу.

Казалось бы, задача облегчалась тем, что начинать приходилось не на голом месте. Больше того, это место, образно говоря, было в достаточной степени обжитым. Отдел сатиры и юмора много лет выпускает передачу С добрым утром. Другая, более молодая по возрасту передача Вы нам писали тоже определила свое лицо и нашла свой круг слушателей. Готовил отдел и несколько выпусков для Маяка. Однако строить новую передачу по тем же принципам не имело смысла хотя бы потому, что она должна была быть не похожей на другие... Итоги дебатов подводились где-то в конце января. Официальных протоколов не велось, но если бы они были, то выглядели бы, наверное, так:

Слушали: Сообщение о замысле создать утреннюю передачу.

Постановили: Замысел одобрить. Передачу делать по возможности: а) актуальную, б) бодрую, в) веселую, г) гармоничную, д) деловую, е) ершистую, ж) жизнерадостную, з) забавную, и) интересную, к) красивую, л) лаконичную, м) музыкальную, н) непохожую на другие передачи... и так далее до конца алфавита.

Теперь, когда решение состоялось, остался пустяк — найти для передачи название и начать ее делать... Предложений поступало много, и поступали они быстро. Но так же быстро отклонялись. Короче говоря, когда общими усилиями многих штатных и нештатных активистов перебрали не менее сотни вариантов, когда все уже немного ошалели и поток предложений начал иссякать, когда устали даже обосновывать мотивы отказа, а говорили односложно: не то!, не пойдет!, кто-то, кажется, поэт Андрей Внуков, в ответ на очередное предложение сказал: Было, опять двадцать пять!

Нельзя сказать, что искра озарения моментально зажглась в глазах присутствующих. Просто наступила пауза, и кто-то задумчиво проговорил: Как ты сказал? Опять двадцать пять? А в этом что-то есть! И в самом деле — что-то было! Ну, во-первых, Опять двадцать пять — это неожиданно. Во-вторых, это название дает радиослушателю возможность сострить в том случае, если в передаче прозвучит известный анекдот, знакомая песня... Мол, старо, опять двадцать пять! В-третьих, отрезок между двумя выпусками на Маяке равен двадцати пяти минутам...

5 февраля 1968 года в эфир вышел первый выпуск передачи Опять двадцать пять, который готовили режиссер Лев Штейнрайх, музыкальный редактор Роман Гутценок, редактор Юрий Дворядкин и автор Андрей Внуков...

С каждой новой передачей все сужался круг тем, сюжетных ходов, приемов, пригодных для утренней передачи. При этом следует учесть, что юмор — вообще понятие в огромной степени субъективное. Попробуй разберись, почему один смеется там, где другому плакать хочется. Бывает, конечно, и наоборот. И как при всем при этом узнать совершенно точно, что получится в передаче смешным, а что не получится, как убедить автора очередной передачи, что такая реприза не прозвучит, а вот эту остроту, чтобы она дошла, нужно еще отточить.

Редактор передач очередной недели уже за полмесяца до эфира перебирал в памяти имена юмористов, которые могут сделать добротный сценарий. Он крутил беспрестанно диск телефона, слал телеграммы, водил автора в буфет на шестой или третий этаж, чтобы за чашечкой кофе услышать от него долгожданное: ну, что ж, попробую...

А потом надо снова звонить, напоминать... Потому что, кажется, нет еще на свете автора, который в срок принес бы в редакцию заказанный ему материал... И когда сценарий все-таки появлялся, начиналась самая тяжкая работа.

Сперва разговоры с автором:

— Ну, что это такое, по-вашему?

— Как что, смешной рассказ!

— Вы считаете его смешным?

— Не могу утверждать, но жена смеялась...

Переговоры проходят с переменным успехом, но неизменно в дружеской атмосфере. Рано или поздно автор и редактор находят общий язык, и тогда редактор идет к своему бригадиру.

— Ну, и что это такое? — спрашивает бригадир.

— Как что? Смешной рассказ!

— Вы считаете его смешным?

— Не могу утверждать, но автор и его жена смеялись...

Снова правка. Снова споры. После этого сценарий идет к заведующему отделом.

— Ну, и что это такое? — спрашивает он...

Ох, и хлопотное это дело, юмор!

Так смеялись над собой сами юмористы. А что им оставалось делать?

Кто не знает знаменитую историю о запрете на название Опять 25, ставшую притчей во языцех? Случилось это в 1976 году из-за того, что именно тогда состоялся XXV съезд КПСС и руководство страны без всякого юмора отнеслось к неизбежной аналогии. Еще бы! Ведь снова выдвигались лозунги о все более полном удовлетворении потребностей народного хозяйства и населения в высококачественных товарах, которые в который раз так лозунгами и остались. Наше хлесткое название исчезло, превратившись в безликое словосочетание Утренняя передача Маяка.

Однако, как бы программа ни называлась, за ней был особый пригляд. Мы всегда были под колпаком у Мюллера: отслеживалась буквально каждая фраза. Ну, например. В годы правления Брежнева невозможно было говорить, что герой пришел домой на бровях, вообще слово брови нельзя было употреблять!

Или вот еще. Звонит Председатель комитета Лапин нашему заведующему отделом Виталию Аленину и пеняет:

— Сегодня в юмореске слышал фразу: Чего только не передумаешь, когда едешь на метро от станции Сокольники до площади Дзержинского? Что вы этим хотели сказать?

Тут только до Аленина дошло, что под площадью Дзержинского власти понимали исключительно КГБ.

В нашей программе все время ловили второй смысл. Поэтому, во избежание всяких неприятностей, перед выходом в эфир каждая программа проходила четыре инстанции. Сначала слушал заведующий отделом, потом весь отдел, затем следовал контроль программной редакции и, наконец, заместителя председателя. Нечего и говорить, что все шло в записи — не дай бог, в прямом эфире что-нибудь проскочит вредоносное.

Вначале передача выходила трижды в день: в 3.05, 7.05 и 8.35. С эфиром в 8.35 были вечные проблемы. С 8 до 9 утра чиновники как раз ехали на работу с дач, слушали передачу в машине, и потом начиналось: то не так, это не эдак. Нас все время вызывали — то на Коллегию, то на ковер к председателю Гостелерадио. Кстати, порой и самому председателю приходилось несладко.

Николай Месяцев, бывший председатель Гостелерадио рассказывал: Звонит мне как-то Полянский (член Политбюро):

— Слушай, вот я еду в автомобиле и слышу — передача такая, Опять 25. Такая тошная передача, такие там плоские анекдоты.

— Дмитрий Степанович, что вам не нравится в этой передаче? У нас прекрасная почта.

— Ты учти, что я сказал, а то поставлю вопрос об этом на Политбюро.

— Ставьте!

Пришел я к своему заму по Всесоюзному вещанию, — продолжал Месяцев. — Вот, мол, так и так. Давай пригласим программного редактора. А программным редактором всесоюзных радиопрограмм была очень профессиональная дама по фамилии Беда.

Говорю: Слушай, Беда, вот такая беда. Что делать? Она спрашивает: Когда они едут на работу? Я: Вот в такое-то время примерно. Она: Давайте поставим передачу, когда рабочие встают, они пускай и слушают. И тогда мы сняли этот злосчастный эфир 8.35, чтобы облегчить себе жизнь. И — спасти передачу

Вообще, если не считать разборок на ковре у начальства, жили мы очень весело. При нашей редакции Сатиры и юмора существовала целая актерская труппа. Они все друг друга знали, но в жизни общались мало. И приходили к нам просто как в клуб. И начиналось общение, что неимоверно затягивало записи. Например, Георгий Вицин приходил со старым потертым портфелем (как у Жванецкого), в котором всегда лежали яблоки, конфеты, семечки. Всех одаривал. А девушек обязательно гладил и приговаривал: Вот такой я гладиатор. В то время он увлекался йогой. Режиссер командует: Все, начинаем. А у Вицина сеанс йоги, и он стоит на голове. Тогда Людмила Шапошникова кричит: Гоша, твой текст. Он подбегает, читает и опять становится на голову.

Знаете, далеко не каждый артист может работать в комедийном жанре, тем более — на радио, где нет картинки. Был случай, когда очень известный киноартист на записи в студии начал хлопотать лицом. А нам-то надо — голосом. Не получилось... Словом, оседали в труппе те, кто в нашем деле, что называется,собаку съел, артисты из разных театров Москвы: Людмила Шапошникова и Борис Иванов (театр имени Моссовета), Вячеслав Невинный, Нина Гуляева, Всеволод Абдулов (МХАТ), из Сатиры — Борис Рунге, Ольга Аросева, Георгий Менглет, Саша Диденко, из оперетты Вячеслав Богачев — и пел, и читал, был на все руки мастер.

Марк Захаров был тоже одно время нашим автором. Однако, когда стал главным режиссером театра Ленком, попросил не передавать больше в эфир его рассказики, которые читал своим голосом.

Из композиторов мы постоянно сотрудничали с Фельцманом, Колмановским, Богословским. Они приносили новые песни, которые зачастую впервые звучали в нашем эфире. У нас была и вступительная песенка-заставка, ее написал Андрей Внуков (поэт), это псевдоним, на самом деле его звали Эрик Левин, а музыку написал Владимир Шаинский. Увы, ни этой песенки, ни записей наших программ не сохранилось. Если только кто-то записывал в домашний архив. Как жаль!

Виолетта Акимова

Голос родной земли

В 1937 году в высоких широтах Арктического бассейна на дрейфующий лед была высажена советская научно-исследовательская станция Северный полюс-1 во главе с И.Д. Папаниным. Чтобы скрасить трудовые будн